– Я так не могу, мне надо обсудить все с моим другом, –сказал Русаков.–Еще неизвестно, что через год будет.
– Их вайс –я знаю, –ответил старик, затягиваясь сигарой, –туй даже не знаешь –нихт вайс, уже совсем скоро Берлинер мауер –стена, будет алес капут. Был цвай дойчланд – будет айне гроссе Дойчланд. Русишь арми цурюк нах хаузе – уходить домой в Совьетюнион –в Зоветский Зоюз…. Туй цайген нахрихтен – новости и знаешь, варум ваш Горбачев прилетел в ФРГ. Сейчас юнге, когда мы с тобой разговариваем, Горбачев обсуждает с канцлером ФРГ Колем порядок цузаменшлюс наших стран и вывод ваших зольдат –цурюк нах русланд.
Русаков ухмыльнулся.
– Так уж и обсуждает?! Мы не для того пришли в Германию, гер Мартин, чтобы просто так отсюда уйти, – сказал он.– Откуда вы знаете, что две Германии станут единой?
– Туй майне юнге, что –нибудь слышал о гросмуттер Ванга из Петриче –это в где–то Булгар?
– Да вроде бы что–то слышал, –ответил Русаков, вспоминая статьи в советской прессе.
– Она предсказала, что Берлин стена – берлинер мауэр капут, и то, что было разделено на два, вновь станет айнц.
Сашку в какой–то момент бросило в пот. Слова старого немца, что русские уйдут из Германии, настолько проникли в его сознание, что он представил себе, как целое государство в один миллион человек, сев на поезд, на машины, и танки, вернется на Родину, где нет ни гарнизонов, ни больниц, ни детских садов, ни школ. В его голове такие фантазии не могли найти своих границ, ибо он даже не мог вообразить, что такое вообще возможно.
– Пусть будет так, но ведь это ничего не меняет гер Мартин.
– А Керстин?! Ты подумал о ней –ты же мужчина. Я больше не могу ни на кого положиться. Дни мои сочтены, их бин кранк мейне ист крибс. Это есть рак – рак, не пройдет и айне яре, как я окажусь там.
Старик закатил к потолку глаза, и показал на него пальцем.
Русаков взглянул на девушку. Керстин жалостливо улыбнулась, и кивнула головой, как бы умоляя Сашку совершить настоящий мужской поступок.
– Хорошо, –сказал Русаков, –пожалуй, я соглашусь. Но где гер Мартин гарантии, что я не обману вас?
– Гарантии? Гарантии это гуд– корошо, –сказал гер Грассер. –Я ахт яре был русиш плен. Я никогда не поверю, что русский юнгеманн может нарушить слово. Туй ест сын руссише официр….
– Да вы правы гер Мартин. Я быстрее умру, чем смогу нарушить данное слово, потому, что я сын русского офицера.
Старик развернул карту и сказал:
– Дизе вертшлюсельт –зашифрованы координатен дер базен агентур «абвер». Дизе, дизе унд дизе, здесь –их всего зекс –шесть. Там ист гевер –оружие, шпрингштофф –взрывчатка, мунитион –боеприпасы, унд радио –радиостанция, но там нет –кайне гельд –нет денег. Этот гер оберст, из отдела «Валли –2» еще тот шулерман. Он адмирал Канарис «шпиле гешпринкельт картен» и предчувствовал, что рус «иван» начнут наступать до того, как фюрер окончит подготовка план операции «Кремль». Он заген майор Шперрер, майне командир «абвергруп» «Пехфогель» не спешить с размещением агентур гельд.
Для Русакова такая информация рассказанная Мартином Грассером была словно ушат холодной воды вылитый ему на голову. Он учил историю, смотрел кинофильмы про войну, но даже не имел представления, что холеные немецкие офицеры были тоже с душком –как и все те, кто наживался на войне, и не прочь были поживиться очередной раз.
– После гроссе криг унтер Москау зима айнфирцишь яре, мы начинать кляйне –кляйне понимать, что криг с руссиш «иван» алес шпиле –проигран. Кампфе –бои за Ржев стал начинать апокалипсис, который нам устроил руссиш зольтат.
– Что выходит полковник «абвера» украл эти деньги? – спросил Русаков, не веря в рассказ старого немца.
– Я натюрлих – представь себе да, –сказал старик на ломаном русском и, взяв хрустальную пепельницу, аккуратно затушил в ней окурок сигары.–Норд штат Сычефка фир киломитер ист хирр. Их бин зихен –уверен, что его ни кто не нашел– нихт гефунген хат.
– Да я понял – их бин ферштейн, – сказал Русаков и, свернув карту, отдал её Керстин вместе с блакнотом.
Керстин улыбнулась старику, и взяв Сашку за руку.
– Ком мит мир–гейн майне цимер –пойдем в мой комната. Хочу показать тебе, как я живу, –сказала девушка. Русаков поднялся следом за Керстин и оказался в уютной комнате по–средине, которой стояла широкая тахта. Его удивило всё. Удивило то, что немецкое жилище, ничем не отличается от русского. Удивил ковер, расстеленный на полу, а не висящий, как в Союзе на стене. Удивляло и то, что комната её была скорее похожа на комнату парня, а не девочки подростка. Кругом висели плакаты и постеры из молодежных журналов «BRAVO», с фотографиями любимых и популярных в те времена английских и американских групп. Соседствовали с ними проспекты шикарных машин и японских мотоциклов. Еще его поразила цветная фотография размером с хороший плакат. На ней был он, вместе с Керстин. В тот миг, их сфотографировала Эрика.
Огромное количество всевозможных цветов, превращали её комнату, в цветущий оазис. Видно было, что Керстин обожала их, и все свое время, посвящала разведению. Керстин не теряя времени и сгорая от страсти, завалила Сашку, на тахту, и, не дожидаясь, активный действий от своего юнгемана кинулась к нему.
Русаков от такой неожиданности даже опешил. Он не представлял, что Керстин, способна на такие страсти–мордасти, которые в Советском союзе были под запретом. Он потянул её за отворот замшевой юбки. Керстин была прекрасна, как Афродита на полотнах великих мастеров древнегреческой эротики. Русаков, открыв рот, очарованно смотрел на девушку и не мог сдвинуться с места.
– А если вдруг твой дед….
– Найн, найн, найн –не бойся! Мой гросфатер, никогда не заходит май цимер…. Ком–ком цу мир –я хочу любить тьебя, –сказала девушка, протягивая к парню руки.
И Русаков сделал этот шаг. Сделал, вопреки своим юношеским страхам и мнимой эротофобии, которую он сам себе когда–то придумал. Керстин почувствовав юношескую робость, обняла его за шею и потянула следом за собой, страстно лобызая его в припухшие губы, и в лицо, которое еще пахло озерной водой.
Русаков не мог больше сопротивляться своим чувствам, которые взорвавшимся инстинктом рвали его на части. Отдавшись во власть этой девчонке, он неуклюже плюхнулся на диван рядом с Керстин. Её тело, её волосы пахли французскими духами. Таких запахов ему раньше не доводилось ощущать. Так ароматно и возбуждающе не пахла, ни одна его одноклассница, с которыми ему доводилось учиться и танцевать на школьной дискотеке. В тот миг ему стало настолько хорошо и приятно, что он блаженно простонал.
Русаков не мог больше сопротивляться своим романтическим чувствам, которые взорвавшимся инстинктом рвали его плоть. Отдавшись во власть этой девчонке, он неуклюже плюхнулся на диван рядом с Керстин. Её тело, её волосы пахли французскими духами. Таких запахов ему раньше не доводилось ощущать. Так ароматно и возбуждающе не пахла, ни одна его одноклассница, с которыми, ему доводилось учиться, и танцевать на школьной дискотеке. В тот миг ему стало настолько хорошо и приятно, чуть не свихнулся от проснувшихся чувств.
Сашка обнял немку, и гонимый природным инстинктом, неумело прижался к ней. Её тело было, словно пластилиновое и прямо таяло в его руках. Керстин была на удивление спокойна и уверена в себе. Русаков в то время даже не знал, что у немцев с седьмого класса преподавался предмет: «Физиология семейных отношений». С каждой секундой он заводился, словно старомодный пылесос. Керстин же в своём желании не была холодна, как ледяная глыба на вершине, которой горело дьявольское пламя. Она не хотела простых мимолетных отношений с русским – она хотела чего-то такого большего, чего он ей пока не мог дать.
Руки Русакова скользнули по клавишам пианино, стоящему около стены, и его палец остановился на последней клавише, которая выдало последнюю ноту -до.
– Вас ист лус, – спросила Керстин, на родном языке….
– Я не знаю – я боюсь, – сказал Русаков, еле себя сдерживая.
– Туй нихт хаб кайне абст, – ответила Керстин. –У нас в ГДР кому исполнилось зехцейн яре учителя выдают «предохранители» – Kondome, чтобы мы лернен, а кайне киндер гемахт, – сказала она.
Русаков отключив инстинкты, жевал финский солями, запивая его гадким и горьким пивом «Радеберг». Оно было совсем не вкусное и противное, но ему ничего не оставалось делать, как ждать, ждать и ждать своего совершеннолетия.
И пусть она была немка…. И пусть она по вероисповеданию лютеранка, и пусть даже её дед был солдатом и воевал там – на Восточном фронте против наших. Сейчас для него это было уже не важно. Он был неимоверно влюблен. Он любил, и ему ничего больше не было нужно от этой жизни. Даже тайна, которую ему открыл дед, померкла по сравнению с этим.
Увидев слезы, на глазах Керстин, Сашке показалось, что ей на душе больно – больно осознавать тот факт, что великое государство всего через сорок лет сравнит романтику и чувства первой любви с грязной похотью.
Глава двадцать восьмая
По следу
С нескрываемой радостью «Молчи», словно ветер, ворвался в кабинет, своего папаши – полковника Шабанова, и, торжествуя победу, положил ему на стол увесистую папку.
– Ну, что там у тебя сынок?! – спросил тот, и, кивнув в сторону кресла, предложив присесть.– У тебя что понос?
– Батя! Это дело господина Корейко, – ответил оперуполномоченный, переводя разговор в шутку. Усевшись в кресло, Михаил достал сигарету:
– Батя, а можно закурить, – спросил он.
Полковник кивнул головой и сказал:
– Кури, я только двери закрою….
Закрыв дверь в кабинет, отец присел напротив и приготовился слушать.
– Есть батя – есть, я нарыл, – радостно и с восторгом сказал, «Молчи». Три месяца поисков по архивам, и у меня в этой папке то, что, возможно, станет настоящей сенсацией, если это обнародовать!
– Ну, давай, потрясай, меня сынок, не томи душу, – сказал полковник.
– Короче так –слушай! Этот старичок-моховичок Мартин Грассер, парень совсем, не простой. Я тебе уже говорил, что он был призван в местную школу «абвера» в Дабендорфе на должность связиста. А на самом деле служил в «абверкоманде –209 Пехфогель», денщиком.