Так же и Марфа. За окном мелькали деревья, поля, полустанки; вдали проплывали деревеньки и поселки, но она не замечала этого. Марфа даже не думала о вознаграждении, которое «должен» был ей выдать граф за сведения о его пропавшем главноуправляющем, господине Попове, хотя, по сути, ехала именно за этим. Удивительно, но она ни о чем не думала. В неких восточных трактатах и практиках такое ее состояние зовется медитация, которой человеку, не знакомому с данными приемами, добиться весьма затруднительно. В этот самый момент человек полностью погружен в себя и не замечает ничего вокруг. Не существует ни пространства, ни времени. Ни дня, ни ночи. Ни тела, ни мысли. Человек отрешен от всего, что творится вокруг него. И в каком состоянии и измерении находится его сущность, известно одному лишь Богу.
Марфа очнулась, когда поезд уже подъезжал к Москве. Пассажиры сделались суетливы, и эта суетность, точнее, биотоки, исходившие от взволнованных завершением пути людей, вернули женщину и в текущее время, и в окружающее пространство. Появились мысли: как доехать до графа — а о том, что Виельгорский живет на улице Тверской, она выведала за несколько дней до поездки у Настьки Чубаровой, что живет вместе с управляющим Козицким, — и как она будет говорить барину про ссору и крики. Как потом поедет обратно из древней столицы в свое село и что скажет про свое отсутствие мужу, ежели тот успеет вернуться до ее приезда…
Москва показалась ей слишком шумной. Народу было столько, что даже толпы богомольцев, собирающихся на Пасху в их церковь, казались мелкими кучками по сравнению с тем количеством народа, который толокся на вокзале в ожидании поездов.
Марфа вместе со всеми прошла на извозчичью биржу и, выбрав шарабан попроще, попросила довезти ее до Тверской.
— Рупь, — заломил извозчик, видя, что тетка явно деревенская и в Москве впервые. Однако Марфа была не из таковских, на ком ездят, свесив ножки, и вступила в торг:
— Полтина.
— За полтину пешком топай, — притворно обиделся «ванька», краем глаза наблюдая за действиями Марфы.
— Как знаешь, — ответила Марфа и стала искать глазами свободного извозчика. — Эй, мил-человек, — подошла она к пошарпанной пролетке, на козлах коей восседал старикан с бородой на два раствора. — За сколь до Тверской довезешь?
— Тверская больша-ая, — протянул дед, тоже искоса наблюдая за Марфой. — Тебе какой дом-то нужон?
— Господина графа Виельгорского, — ответила Марфа.
— Знаю такой, — почесал шею дед. — Шесть гривен.
— Пять, — ответила на предложение старикана Марфа.
— А ты пошто у меня седоков отбиваешь? — накинулся на деда первый извозчик, к которому подходила Марфа.
— Ты ж ей отказал, — удивленно ответил ему дед.
— Ничо я не отказал, — возмутился «ванька». — Раздумывал только. — Он посмотрел на Марфу: — Садись, тетка! Довезу я тебя до Тверской за полтину.
— Какая я тебе тетка, — огрызнулась неожиданно для себя Марфа и обратилась к старику: — Довезешь за полтину до дома господина графа Виельгорского?
— Ладно, садись, — ответил «ванька» с бородой на два раствора. И добавил: — А ты с гонором.
Марфа ничего на это не ответила и уселась в пролетку. Она и сама удивлялась такой своей прыти. Верно, воздух в Москве был такой настоянный: резкий и звонкий, требующий непременно такого же поведения. А на селе воздух иной: густой, тягучий. Ни торопиться, ни «быть начеку» нет особой необходимости…
Приехали скоро. Марфа достала из недр юбок кошель, отсчитала пять гривенников и отдала вознице.
— Благодарствуйте, — произнесла она и сошла с пролетки.
— Бывай, — ответил «ванька» с бородой на два раствора и тронул вожжи: — Но, кляча старая, пошла.
Конечно, Марфа все-таки робела. Дом графа Виельгорского был большой, ухоженный. Как, впрочем, и все дома на Тверской улице. В таких домах живут важные люди, требующие к себе уважения хотя бы потому, что имеют такие вот красивые дома. И обладают средствами, чтобы их содержать. А денежек на это надобно нема-а-ало…
Марфа прошла по посыпанной гравием дорожке, ступила на крыльцо и нерешительно дернула кисточку звонка. За высокими дверьми тренькнуло несколько раз. Марфа терпеливо подождала, но двери не открылись. Она дернула кисть звонка еще два раза, уже потребовательнее. В ответ — снова тишина.
Не может же быть, чтобы в таком большом доме никого не было. Чай, без прислуги не обходятся. А она, верно, разбаловалась и обленилась и не торопится исполнять свои обязанности. Стало быть, хозяева этого дома не строги и не требовательны, что для Марфиного дела — хорошо.
Она уже решительно дернула кисть звонка. Потом еще раз. И еще. Двери наконец открылись, и в проем высунулась голова девицы в белоснежной наколке:
— Чего тебе?
— Мне до господина графа, — ответила Марфа.
Девица окинула ее взглядом с головы до ног:
— Оне почивают.
Двери закрылись.
Марфа постояла на крыльце, спустилась, прошла по гравийной дорожке, затем вернулась и позвонила снова.
— Чего тебе еще? — открыла дверь та же девица.
— Мне надо видеть господина графа, — заявила Марфа.
— Тебе же сказано: оне еще почивать изволят, — прозвучал в ответ сердитый голос.
— Но у меня дело до господина графа, — решительным тоном произнесла Марфа.
Девица снова окинула взглядом Марфу, и в ее глазах появилась ехидная усмешка:
— Да какое дело у тебя может быть к нашему графу, деревня? Небось денег пришла просить, как и все прочие. Ну, так граф по средам не подает. Ступай, откуда пришла!
Девица попыталась было закрыть дверь, но не тут-то было: Марфа так дернула на себя дверь, что девица вылетела на крыльцо.
— Филимоныч! — испуганно закричала она внутрь дома.
Марфа оттолкнула девицу и вошла в прихожую. Навстречу ей почти бегом спускался по мраморной лестнице со второго этажа старик, зыркая из-под кустистых бровей тревожным взглядом:
— Что? Что тут такое?!
— Вот… она… — девица указала пальцем на Марфу, — насильно ворвалась… я не пускала… зовите полицию…
— Мне к господину графу надобно! — встала перед Филимонычем Марфа. — У меня к нему важное дело!
— Какое у нее дело может быть к его сиятельству? — вцепилась в рукав Марфы девица. — Побирушка, сразу же видно…
— Кто побирушка? — едва не задохнулась Марфа, и глаза ее недобро блеснули. — Это я-то побирушка?!
Она вырвала свой рукав из цепких пальцев кофешенки и стала грозно надвигаться на девицу. Если бы не успел вмешаться Филимоныч, Марфа вцепилась бы в нее непременно. Старик встал между ними и, строго глядя в глаза Марфы, спросил:
— Какое у тебя дело к его сиятельству?
— Это я скажу только ему, — выдержала пытливый и строгий взгляд Филимоныча Марфа.
— Я камердинер его сиятельства графа Виельгорского и должен знать все, что касается моего барина, — безапелляционно заявил старик не без гордых ноток в голосе. — Иначе я просто выпровожу тебя вон или сдам полиции.
Марфа шумно выдохнула и, глядя в глаза старика, произнесла:
— Я приехала из села Павловское. Сама приехала, никто меня не просил. На дорогу потратилась, между прочим. И не для того, чтобы вы гнали меня взашей. А-а, воля ваша, — Марфа для убедительности махнула рукой и сделала вид, что собирается уйти. — Не хотите, как хотите. Обратно к себе поеду. И господин граф никогда не узнает, что случилось вечером шестого мая, когда его главноуправляющий господин Попов приезжал в наше село, а потом бесследно пропал…
Она повернулась к двери и сделала шаг.
— Стоять! — неожиданно громко и резко для своего возраста гаркнул Филимоныч. — Ты из Павловского?
— Из Павловского, — подтвердила Марфа, не оборачиваясь. — Не хотите — как хотите, — повторила она и ступила в дверной проем.
— Я сказал — стоять! — не менее громко и зычно повторил Филимоныч.
— Ну, стою, — обернулась к камердинеру Марфа. — И что с того?
— Закрой двери, — сказал девице камердинер.
Та исполнила приказание.
— Теперь ступай, приготовь барину кофею, — продолжал громко командовать Филимоныч (а он это дело любил). — Господин граф вскорости проснутся — тотчас подашь ему.
— Да зна-аю, — кивнула девица и, глянув искоса и остро на Марфу, удалилась.
Филимоныч тоже покосился на Марфу и нехотя произнес:
— Проходи покуда.
Он провел ее в какую-то темноватую камору, где были обшарпанный стол, пара стульев, продавленный диван и картина на стене с изображением лесного пруда в окружении корабельных сосен, по бережку какового тянулась извилистая, зарастающая травой тропинка.
— Как звать-то тебя? — задал вопрос старый камердинер.
— Марфа.
— Чаю хочешь? — неожиданно предложил Филимоныч.
— Хочу, — осторожно ответила женщина, опасаясь какого-нибудь подвоха. Но никакого подвоха не было. Меньше чем через четверть часа она уже пила душистый чай с вишневым вареньем и закусывала знаменитыми московскими баранками с маком. Напряжение спало, и она уже не косилась недоверчиво на строгого камердинера и даже охотно отвечала на его вопросы. Она все рассказала ему: как возвращалась с огородов, как зашла по дороге в барскую кухню испить водицы и как услышала ссору главноуправляющего Попова с их управляющим Козицким. А потом она услышала крик. И еще один. Кажется, это кричал не Козицкий.
— Выходит, кричал Попов? — спросил камердинер, внимательно слушавший ее рассказ.
— Я не знаю, — просто ответила Марфа.
— Но их было двое в комнате?
— Я слышала только два голоса, — немного подумав, ответила Марфа.
Филимоныч пробурчал что-то себе под нос, чего Марфа так и не разобрала, а потом, велев ждать, вышел.
«И что эти бабы за народ, — уже не бурчал, а думал про себя старый камердинер. — Никогда ничего путного от этих куриц не добьешься…»
Не было его с полчаса. Кажется, дважды хлопали входные двери: похоже, камердинер покидал дом, а затем вернулся.
Потом он зашел в камору:
— Пошли, — произнес он. — Тебя господа ждут.