Затем обыск был перенесен в господскую усадьбу. Начали с кухни и прихожей.
Родители все время находились с полициантами, но стояли в сторонке. Хоть оба и старались держаться достойно, однако по взглядам и коротким словам, которыми они тихо обменивались друг с другом, можно было заключить, что состояние их не ахти и гложет их боль и томящая тревога.
Уфимцев, понимая, каково им наблюдать за обыском, могущим всякую минуту обнаружить тело их сына, предложил им отдохнуть в одной из комнат господского дома, что как раз предназначалась для гостей, на что те ответили отказом. Ожидать худых вестей в отдалении и пребывать в полном неведении все же намного хуже, нежели являться хоть и пассивными, но участниками событий.
Были осмотрены все помещения, углы, закоулки и темнушки барского особняка. С особенной тщательностью был произведен досмотр той самой малой гостиной, в которой, по показаниям Марфы, состоялись скандальный разговор и стычка между Козицким и Поповым. Были осмотрены все вещи на предмет наличия кровяных пятен; уездный исправник Уфимцев даже взял лесное клеймо, стоящее на каминной полке, и подержал его в руках, убедившись, что такой штуковиной убить человека вполне возможно, нанеся несколько ударов по голове. Однако клеймо кровяных пятен не имело, в равной мере как и ковер и все вещи и предметы, что находились в малой гостиной. Правда, у уездного исправника осталось ощущение, что в отличие от других помещений и комнат особняка именно в малой гостиной не столь давно убирались. Пыли в ней и нежилого духа имелось меньше, нежели в большой гостиной; вещи и предметы стояли не как попало, что бывает после отъезда хозяев, а все на своих местах, аккуратно и симметрично. Так бывает именно после уборки комнаты, когда все мылось, протиралось, а вещи передвигались, после чего все они были красиво расставлены по своим местам. Но ощущения, как известно, к делу не пришьешь и доказательную базу на них не построишь. В малой гостиной обыск проводился особенно тщательно, однако ни на ковре, ни на иных предметах следов крови (или каких-то иных пятен, похожих на нее, способных помочь раскрыть предполагаемое преступление) обнаружено не было.
Покамест Уфимцев с остальными полициантами производил досмотр господского дома, Иван Федорович Воловцов решил допросить девицу Настасью, ибо ежели Козицкий все же совершил убиение главноуправляющего Попова, то она, учитывая ее тесные отношения с управляющим, не могла об этом не знать. Ну а коли знала да не донесла властям, стало быть, является самое малое свидетелем, покрывающим преступление, — а такое дело подсудное, или, что скорее всего, соучастницей тяжкого преступления.
С этих слов Воловцов и начал свое дознание, заявив, что имеет все основания считать Анастасию соучастницей убийства Попова.
— Вот те раз! — всплеснула руками Настасья. — Какая ж я соучастница, если я этого господина Попова живьем-то и не видывала никогда.
— Как не видывали? — удивился Воловцов, отметив про себя, что девица сказала, что никогда не видела Попова «живьем». (А мертвым, выходит, видела?) — Он же в ваше село не единожды приезжал.
— Так это Самсон Николаевич с ним дела вел, не я. Да и не бывал господин Попов у нас во флигеле…
Молодая женщина вздохнула и заправила прядь волос за ухо. Этот жест поразил Ивана Федоровича. Нет, не тем, что он был произведен. Ничего необычного в этих действиях молодой женщины не было. Воловцов был поражен не самим поступком, а каким образом он был совершен: изысканно, даже благородно и немного кокетливо. Как произвела бы его, к примеру, молодая княжна Шаховская на рождественском балу во дворце генерал-губернатора, разговаривая с красавцем-поручиком Григорием Доливо-Добровольским. Он немного помолчал, отметив для себя это обстоятельство, затем спросил о том, о чем хотел спросить:
— Вы говорите, у нас?
— Да, — ответила Настасья и с некоторым вызовом посмотрела на следователя Воловцова.
— А вы давно… вместе с господином Козицким? — спросил Иван Федорович, хотя ответ был ему известен.
— Вы хотите, чтоб я ответила, как долго я живу с господином Козицким как жена? — нисколько не смутившись, уточнила Анастасия, снова поразив судебного следователя, но теперь уже выдержкой и смелостью. И это было не бахвальство, не вызов, не наглость, а нечто другое. Скорее констатация факта. Спокойная и даже гордая.
— Ну, в общем, да… — замялся Воловцов.
— Ничего, не смущайтесь уж так-то. Я уже привыкла и к косым взглядам, и к подобным вопросам, — спокойно сказала Настасья, улыбаясь лишь уголками губ. — Я отвечу. — Она ненадолго задумалась, потом произнесла: — С прошлой осени. У меня муж тогда пропал, еще летом. Ушел по грибы и не вернулся. Я все глаза по нему выплакала, в полицию заявляла, господин становой пристав Винник этим делом занимались, да Семена так и не нашли. Даже тела его. Верно, волки его съели или медведь задрал…
— Ну, ежели бы медведь задрал, то косточки бы какие-никакие остались, — в задумчивости протянул Воловцов. — Одинаково, как если бы его съели волки… Хорошо. И что дальше?
— А что дальше: муж пропал, родителей нет, одна я осталась одинешенька. — Глаза женщины повлажнели, однако она сумела сдержать себя и не заплакать. — Помощи ждать неоткуда, на селе у нас всяк сам за себя. К кому за помощью обратиться?
Настасья замолчала, глядя мимо Воловцова.
— И вы обратились к Козицкому? — воспользовался образовавшейся паузой Иван Федорович.
Женщина как-то странно посмотрела на следователя и снова отвела взгляд в сторону.
— Нет, он сам мне помощь предложил.
— Он что, такой добрый? — спросил Воловцов. — Всем свою помощь предлагает?
— Не всем, — чуть помолчав, ответила Настасья. — Вообще-то он человек строгий…
— Но в вашем случае он пошел вам навстречу, я так понимаю? — продолжал допытываться судебный следователь.
— Так, — ответила женщина.
— А почему он предложил вам помощь, как вы думаете? — задал новый вопрос Воловцов.
— Ну а что ж тут думать, — Анастасия немного замялась. — Верно, я ему приглянулась…
— Хорошо, какую он вам предложил помощь? — спросил, уже не тушуясь, Иван Федорович.
— Он… предложил мне стать его экономкой, — ответила Настасья. — Вести его хозяйство, готовить, стирать…
— Жалованье какое-то Козицкий вам положил или нет? — поинтересовался Воловцов.
— Да какое жалованье? — удивилась женщина. — И так я жила на всем готовом.
— А… интимные отношения у вас с ним… — Иван Федорович вдруг опять стушевался, что, похоже, не ускользнуло от взора молодой женщины, — давно начались?
— Это вам важно знать? — спросила Настасья.
— Это не мое любопытство, это для следствия важно знать, — стараясь быть убедительным, ответил Иван Федорович.
— Да тогда же, осенью, — просто ответила Анастасия и опять этим легким кокетливым жестом заправила прядку волос за ухо. — Самсон Николаевич относился ко мне очень хорошо, уважительно даже. Советы давал, как жить, чтоб никто не обманул и не обидел. А чем бедной женщине, у которой ничего нет, отблагодарить мужчину за благодеяния?
— Ясно, — кашлянув в кулак, произнес Воловцов. Пора было менять тему разговора…
— Да вы не думайте про него ничего худого, — как бы упредила последующий вопрос судебного следователя Анастасия. — В том, что мы стали жить с господином Козицким как муж и жена, скорее я виновата, нежели он. — Она как-то резко и нервически подалась вперед, и Иван Федорович невольно отстранился. — Самсон Николаевич в душе человек добрый. Вспыльчивый — это да. Водится такое за ним. Но отходит он быстро и зла долго не помнит…
— А вот на селе, напротив, говорят, что он спуску никому не дает. И если что не по его, так и со свету сжить может, — заявил в ответ на такую эмоциональную тираду женщины судебный следователь.
— А кто говорит? — вскинула голову Анастасия.
— Да просто, говорят… — неопределенно ответил Воловцов.
— Не слушайте их, кто так говорит, — Анастасия сделала брезгливую мину. — Это недоброжелатели, лентяи да завистники. Таковых на селе, почитай, каждый второй.
— Не считая каждого первого? — шутливо спросил Иван Федорович.
— Точно! — Настасья со смешком посмотрела на судебного следователя. — В самую точку попали!
— Хорошо, — улыбнулся Воловцов. Теперь на его лице была написана доброжелательность, как у милого дядюшки, который желает родной племяннице только добра. — Вы, наверное, знаете, что господин Козицкий, ваш… благодетель и… наставник, так сказать, находится у нас под подозрением в совершении убийства главноуправляющего Попова?
— Ну… да, — ответила Анастасия. — Только он этого, поверьте, совершить никак не мог.
— Вы предвосхитили мой вопрос, — признался судебный следователь и уже серьезно посмотрел на молодую женщину. — Стало быть, убиение человека господин Козицкий совершить не мог?
— Не мог, — твердо ответила Настасья.
— Но вы же сами сказали только что, что Самсон Николаевич — человек вспыльчивый?
— Сказала, — не стала отрицать своих слов Настасья, — вспыльчивый. Но не до такой же степени, чтобы человека убить…
— Ясно, — Иван Федорович, в общем, выяснил все, что хотел. — Последний вопрос…
— Слушаю вас, — спокойно и с достоинством ответила молодая женщина. И следователю Воловцову снова на миг показалось, что перед ним сидит не крестьянская девушка, без венчания и даже гражданского брака сожительствующая от безысходности своей судьбы с управляющим имением, а по крайней мере столбовая дворянка, знающая себе цену и воспитанная не где-нибудь, а в Институте благородных девиц.
— М-да, так вот, вопрос мой будет заключаться в следующем, — избавляясь от накатившего наваждения, приступил к заключительной части дознания Воловцов. — Как стало известно следствию, шестого мая сего года, в самый приезд главноуправляющего Попова в Павловское, между ним и Самсоном Николаевичем состоялся в господском доме нелицеприятный разговор. Этот разговор закончился скандалом и рукоприкладством. Господин Козицкий, по его же словам, в ответ на оскорбительные, но заслуженные замечания и высказывания со стороны Попова дважды ударил его в лицо и грудь. Вам что-нибудь известно об этом инциденте?