Попили чаю, поговорили о том о сем, и Иван Федорович перешел к делу. Первым вопросом, что он задал старосте, был об управляющем Козицком. Мол, что за человек этот управляющий и что думает по этому поводу Сергей Зиновьевич.
Ответ старосты в какой-то мере поразил судебного следователя. Поскольку Сергей Зиновьевич без обиняков с ходу ответил:
— А ничего я о нем не думаю.
Иван Федорович непроизвольно поднял брови:
— Совсем?
— Совсем, — ответил Сергей Зиновьевич. — Мне, знаете ли, есть над чем думать и без этого Козицкого. В селе у людей много проблем, и они требуют решения.
— И все же мне показалось, что, сказав «без этого Козицкого», в вашем голосе были нотки неуважения или даже презрения. Или мне это только показалось? — поднял на старосту взгляд Воловцов.
— Да нет, вам не показалось, — после недолгой паузы ответил Сергей Зиновьевич. — Особого уважения я к господину управляющему не испытываю. Собственно, и все на этом, что я могу поведать о господине Козицком…
— Но это значит, что вы все же как-то относитесь к этому человеку? — решил совершенно по-городскому говорить с сельским старостой Иван Федорович. — И имеете о нем собственное мнение.
— А оно вам интересно? — спросил, чуть усмехнувшись, Сергей Зиновьевич.
— Более чем интересно, — поспешил заверить старосту судебный следователь. — Иначе, согласитесь, зачем же я стал бы вас о нем выспрашивать? Кроме того, я провожу следствие по исчезновению главноуправляющего Попова, который пропал после того, как посетил имение Павловское и управляющего Козицкого. Вам это известно?
— Конечно, — снова усмехнулся староста. — Ведь здесь же село. А на селе все всегда становится известным…
— Вот и хорошо. Итак, — решил все же довести начатое дело до конца Воловцов, — позвольте узнать, почему вы не испытываете уважения к управляющему имением?
— А за что его уважать? — вопросом на вопрос ответил Сергей Зиновьевич. И, выдержав паузу, в течение которой он, похоже, обдумывал ответ, продолжил: — Он наглый и злой человек. Наглый, поскольку, не уважая жителей села и совершенно наплевав на их мнение, открыто проживает с Анастасией Чубаровой, используя ее и как любовницу, и как служанку…
— Однако, как я полагаю, это не он, а она, Чубарова, должна испытывать… неловкость от данного обстоятельства, — заметил Воловцов.
— Не-ет, отчего ж, — протянул в ответ староста села. — Анастасия и ее семья — про то разговор особый. Она сызмальства такая, и мать ее таковой была, и бабка тоже. Она иной просто сделаться и не могла. А вот Козицкий… — Сергей Зиновьевич снова немного помолчал, — он просто пользуется ею. Нагло, нахально и на виду всего села. И это не вызов, с рисовкой, как иногда бывает, мол, нате вам всем… Знаете? — Староста посмотрел на судебного следователя, и тот, соглашаясь, кивнул. — А просто это его естественное состояние, мол, делаю, что хочу, и никто мне не указ.
Воловцов опять в знак согласия кивнул и подождал немного, не добавит ли еще чего староста. Но Сергей Зиновьевич молчал.
— Хорошо, оставим Анастасию Чубарову, — произнес наконец Иван Федорович. — Наглый — понятно. На чужое мнение наплевать — тоже ясно. Но вы еще обмолвились, что он злой…
— Да, обмолвился, — с некоторым вызовом посмотрел на судебного следователя староста.
— А почему вы так сказали?
— На это тоже есть причины, — ответил староста.
— И какие же это причины? — поинтересовался Иван Федорович.
— А он людей ни во что не ставит, — сказал староста. — Они для него — пыль уличная…
— Ну, так уж и пыль, — немного недоверчиво произнес Иван Федорович, провоцируя старосту, чтоб он пояснил свои слова.
Сергей Зиновьевич следователя Воловцова понял:
— Вам нужны примеры?
— Хотелось бы, — ответил Иван Федорович.
— Да их множество, — начал припоминать доказательный случай для своих слов староста. Похоже, вспомнил… — Взять, скажем, деда Савелия Горбушкина. Он всего-то поперек Козицкого слово единое сказал, что, мол, господин управляющий хлебушек ест, а как его взращивают, понятия никакого не имеет. Ну, может, и не слово в слово он так сказал, но смысл был таков. Так Козицкий эти слова запомнил, выискал в старых бумагах какой-то долг его господину графу, о котором господин Виельгорский, верно, уже давно позабыл или простил, и не слез с деда, покуда этот долг с него не выбил. Причем в совершенно прямом смысле.
— Он что, старика бил? — спросил Воловцов.
— Бил, господин судебный следователь, — ответил Сергей Зиновьевич. — Последние зубы у него выбил. Не любит он людей, не уважает. Собак и то более привечает, нежели людей…
— Собак? — спросил Иван Федорович, обрадованный тем, что староста сам вывел его на интересующую тему.
— Да, собак, — подтвердил староста. — Видали б вы, как он свою Найду лелеял и холил.
— А я в имении собак что-то не видел, — осторожно произнес Воловцов, глядя мимо старосты.
— Ну, так убил он свою собаку, — пояснил Сергей Зиновьевич.
— Как это, убил? — сделал удивленное лицо судебный следователь. — Вы же только что говорили, что он в ней души не чаял.
— Не чаял, — подтвердил староста. — Но что делать, коли она взбесилась?
— Взбесилась?
— Ну да. Это был единственный разумный выход…
— А кто вам сказал, что собака Козицкого взбесилась? — еще более осторожно спросил Воловцов.
— Настя, — просто ответил староста и поправился: — Анастасия Чубарова. А он сам, Козицкий то есть, дня три ходил хмурной из-за этого.
— Ясно, — подытожил разговор со старостой судебный следователь. — А не подскажете: дом-пятистенок недалече от имения господина графа — он чей? Кто там проживает?
— Это Шелешперова дом, — ответил староста.
— А кто таков, этот Шелешперов? — спросил Иван Федорович.
— Старик древний, — пожал плечами староста. — Лет девяносто ему, не меньше. Когда был жив прежний барин, служил у него конюхом. После Манифеста, освободившего крестьян, какое-то время возил и нынешнего владельца Павловского, покудова тот окончательно не перебрался в Москву. Потом уехал в Рязань, был там извозчиком. И вот лет восемь назад, может, девять, как вернулся в село, век доживать, как он говорит. Вот все его и доживает, — улыбнулся Сергей Зиновьевич.
Иван Федорович протянул старосте руку:
— Благодарствуйте, вы мне сильно помогли.
— Был рад, — коротко ответил Сергей Зиновьевич и, проводив Воловцова до самой калитки, еще какое-то время смотрел ему раздумчиво в след, а потом потопал в дом.
Покуда судебный следователь Воловцов говорил с сельским старостой, уездный исправник Уфимцев вместе с управляющим имением Козицким, становым приставом Винником и полюбовницей Козицкого Настасьей искали ключ от сарая. Того самого, какой Уфимцев и Воловцов намерились еще прошлым вечером основательно досмотреть… А ключ что-то все никак не находился.
— В комоде глянь, — говорил Самсон Николаевич, наблюдая, как мрачнеют лица уездного исправника Уфимцева и станового пристава Винника, и оттого мрачнел сам.
— Да глядела уже! — отвечала Настасья, обшаривая все углы и закоулки флигеля.
— И что? — нетерпеливо спрашивал Козицкий.
— Что-что, нету! — говорила в ответ Анастасия, суетясь и мельтеша.
— Ищите… — настаивал Уфимцев, подозрительно щурясь.
— После вашего обыску теперь разве что только черта лысого найдешь, — огрызалась Настасья.
Ключ так и не нашли. Зато урядник Спешнев отыскал железный шкворень, и когда безуспешные поиски ключа от сарая наскучили исправнику Уфимцеву, с его разрешения, обозначенного кивком, Спешнев вырвал этим шкворнем из стены сарая петлю вместе с замком.
— Давайте, ребятки, — по-отечески произнес Павел Ильич, и Спешнев с Гатауллиным принялись за досмотр сарая.
Собственно, досматривать особо было и нечего. Сарай оказался пустым, не считая оставшейся с зимы прошлогодней картошки, рассыпанной по земле и проросшей едва ли не на половину аршина. Ростки нигде были не притоптаны, картошка была цела и не измята; следов вообще не имелось никаких.
Козицкий, глянув разик в сарай, остался снаружи, что было на него не похоже: обычно он находился вблизи всех работ, проводимых полицейскими, тщательно наблюдая за их действиями, очевидно, стараясь все запомнить, чтобы потом настрочить ябеду губернатору. Это обстоятельство насторожило Уфимцева, и он негромко велел своим подчиненным обследовать сарай с особой тщательностью, что и было произведено становым приставом Винником и урядниками Гатауллиным и Спешневым.
Не торопясь, они проверили один из углов сарая, истыкав его шашками, но не обнаружили ничего подозрительного. Затем, убрав в этот исследованный угол всю картошку, они принялись аршин за аршином обследовать оголившуюся землю, оказавшуюся весьма рыхлой, поскольку шашки полициантов без труда входили в нее по самую рукоятку. Вынимая из земли шашку, они всякий раз тщательно обнюхивали ее на предмет трупного запаха, но такового так и не было обнаружено.
Когда таким образом вся земля под картошкой была проверена, пристав Винник вопросительно посмотрел на Уфимцева, как бы спрашивая его, что, дескать, прикажете делать дальше. Павел Ильич непроизвольно пожал плечами, несколько обескураженный, что в сарае не было ничего найдено, и велел полицейским обследовать и близлежащую сосновую рощицу. Больше ему на ум ничего не приходило.
Полицейские вернулись через час с четвертью, доложив, что в роще также ничего не обнаружено, ежели не считать явно недавно выкопанной ямы для неизвестных целей.
— А что за яма? — спросил Павел Ильич.
— Да так, на могилу похожа, — ответил становой пристав Винник, только сейчас понявший, что обнаруженная ими яма и правда похожа на могилу.
— На могилу? — переспросил исправник Уфимцев и мельком глянул на Козицкого. Но тот был спокоен и, кажется, насмешлив. — А ну, пошли глянем, что за яма такая, на могилу похожая.
Пошли до рощицы. Козицкий поплелся за ними. Это было на руку Виннику, которому строжайше было предписано уездным исправником не спускать с управляющего глаз.