«Вот ведь, — подумал Уфимцев, еще раз посмотрев на Козицкого. — За нами прется. А в сарай ни разу не вошел. С чего бы это? Может, в нем все же что-то было? То, о чем вспоминать уж очень не хочется. А может, и есть в нем что-то, да мы не нашли?»
Дошагали до этой ямы.
— Вот она, господин исправник, — указал на яму становой пристав.
— Вижу, — произнес Уфимцев и присел возле ямы на корточки.
Яма и правда походила по размерам на могилу. Будто ее специально вырыли, чтобы тихо и без посторонних глаз схоронить в ней умершего человека. Или убиенного…
— Что это? — спросил Уфимцев управляющего Козицкого, поднявшись с корточек.
— Яма, что же еще, — ответил Самсон Николаевич.
— Вижу, что яма, — произнес Павел Ильич, буравя Козицкого взглядом. — А для чего она тут?
— А мне почем знать? — раздраженно ответил управляющий. — По-вашему, я должен знать обо всех ямах в округе?
— Но это же ваша роща? — спросил Уфимцев и поправился: — То есть графа Виельгорского?
— Именно так, — ответил Козицкий.
— Стало быть, вы отвечаете за нее, — процедил Павел Ильич. — Вы что, никогда не обходите владения графа?
— Обхожу, это моя обязанность, — ответил Козицкий.
— И что, не видели эту яму? — посмотрел на него Уфимцев.
— Представьте себе, не видел, — буркнул Самсон Николаевич. — И вообще, что вы ко мне цепляетесь?
— Никто к вам не цепляется, — официальным тоном сказал уездный исправник. — Идет предварительное следствие и все, сопутствующие этому факту мероприятия, не более… А то, что творится во владениях, принадлежащих господину графу Виельгорскому, вы просто обязаны знать по должности.
— Не вам меня учить, что мне положено, а что нет, — огрызнулся Козицкий. И Уфимцев понял, что управляющим уже овладело отчаяние…
Старик Шелешперов был туг на ухо. Лет ему было и правда предовольно, но его не согнуло дугой время; взгляд не потух, руки и ноги не пребывали в старческой трясучке. И зрение старику еще не изменяло. Похоже, сдаваться той, что ходит в черном балахоне с наглавником и с зажатой в руке косой, Шелешперов покуда не собирался и, судя по всему, даже не думал об этом — жил себе и жил. А вот слух он практически потерял. Приходилось сильно кричать, чтобы он расслышал вопрос. Воловцов, правда, не сразу понял, что старик глух, поскольку, придя к нему в дом и присев на лавку, начал дознание своим обычным тоном.
— Вы знакомы с управляющим Козицким? — спросил Иван Федорович.
— Ага, — ответил к месту Шелешперов, совсем не расслышавший вопрос.
— И что вы можете рассказать о нем? Что он за человек, хороший или не очень?
— Дыкть, оно, коне-е-ечно… — протянул старик и вопросительно посмотрел на Воловцова.
— Что — «конечно», дед? — не понял ответа старика судебный следователь.
— Ага, — быстро ответил Шелешперов и пожевал губами. Вот тут-то и стало ясно Ивану Федоровичу, что старик глух, как тетерев на току.
— Вы меня слышите? — чуть громче спросил Воловцов.
— Ага, — по своему обыкновению ответил старик.
— А сейчас — слышите? — довольно громко произнес Иван Федорович.
— Дыкть, конечно, — ответил Шелешперов и сморгнул. Было ясно, что он не слышал вопроса.
— Дед, ты совсем глухой, что ли? — гаркнул что было мочи Воловцов, и тут старик понимающе посмотрел на судебного следователя и прошамкал:
— Говорите громче, я хреново слышу.
«Да, куда уж громче», — подумал Воловцов и натурально проорал:
— Вы управляющего Козицкого знаете?
— А то! — ответил старик и уставился на судебного следователя в ожидании нового вопроса.
— Что он за человек? — снова заорал Иван Федорович.
— Дрянной, — просто ответил Шелешперов.
— Это почему так? — уперся в старика взглядом Воловцов.
— Злой и людей не любит, — бодро ответил старик.
— Но Настасью вашу, похоже, любит? — проорал едва не в самое ухо Шелешперова Воловцов.
— Не-е-е. Не любит. Он другое с ней производить любит… — Дед усмехнулся, обнажив пару-тройку пожелтелых сколотых зубов.
— Стало быть, никого ваш управляющий не любит? — продолжал орать Воловцов так, что, верно, было слышно на другом конце села.
— Отчего ж, — неожиданно ответил старик. — Он пса свово любит. Любил то есть…
— Тогда зачем он его убил-то? — снова проорал Иван Федорович старику.
— А лаял шибко, — ответил старик. — Беспрестанно лаял.
— На кого?
— Ни на кого, а на сарай…
— Что? — переспросил Воловцов, и старик удивленно посмотрел на следователя. Во взгляде Шелешперова читался вопрос: «Ну, ладно, я глухой. Потому что старый. А ты-то пошто глухой? Молодой ведь ишшо…»
— На сарай, — повторил старик. — Все время возле него толокся, пес-то. И лаял. Будто там покойник…
Вот и разгадка! Козицкий закопал труп Попова в сарае!
Иван Федорович едва не обнял старика. Потом спохватился:
— Ты ж глухой, дед. Как ты мог слышать, что пес постоянно лаял?
Дед насупился.
— Я, может, и глухой, но не слепой жа! — обиженно ответил он.
— Благодарствую, дед! — гаркнул последний раз в заросшее рыжим волосом ухо старика Иван Федорович и поспешил в имение, чтобы как можно скорее рассказать о псе и сарае исправнику Уфимцеву.
Павел Ильич встретил судебного следователя нахмуренным.
— Что-то случилось? — поинтересовался Воловцов.
— Как раз ничего не случилось, — разочарованно ответил уездный исправник. — Не нашли мы ничего.
— А вы знаете, почему на самом деле управляющий Козицкий пристрелил своего пса? — задал вопрос Иван Федорович.
— Почему? — посмотрел с интересом на судебного следователя уездный исправник.
— Потому что он беспрестанно лаял на сарай, — со значением ответил Воловцов. — Это слышал… то есть видел ближайший сосед по имению графа крестьянин Шелешперов. Еще он добавил, что собаки так лают, когда чуют покойника.
— Вы полагаете, собака лаяла на сарай, потому что чуяла в нем покойника? — уныло спросил Уфимцев. — Потому-то Козицкий ее и прикончил, чтобы не привлекала внимания к сараю?
— Да, я так полагаю, — ответил Воловцов. — А поэтому настоятельно рекомендую вам тщательно осмотреть этот сарай.
— Уже, — просто ответил Павел Ильич и вздохнул. — Нет там трупа.
— А хорошо смотрели? — растерянно спросил Воловцов.
— Хорошо, — ответил уездный исправник.
— И где тогда покойник? — убито произнес Иван Федорович, ни к кому не адресуясь.
— А пес его знает, — не менее убито ответил Уфимцев.
Глава 14Все начинается с малого,или «Чистосердечное» признание лодочника Якима
Самсон Николаевич Козицкий не всегда был злым человеком. Маленький Козицкий был весьма хорошим и добрым мальчиком. Любил отца, покойную матушку и сестренку Катю, умилялся животными и мог даже заплакать от жалости к котенку, мокнущему под дождем.
Там, где он родился, было две гимназии, для мальчиков и для девочек. По достижении восьми лет Соня был отдан в гимназию с проживанием в пансионе. С родителями, то бишь родителем, поскольку мать его умерла при родах Кати, он виделся только в выходные дни, да и то не всегда. Гимназические вакации проводил у бабушки в Торжке, где и были женские корни рода Козицких. Может, все было бы и ладно: Соня окончил бы гимназию, поступил в университет, а там, глядишь, его приняли бы на службу в какой-нибудь губернский департамент, он сделался бы чиновником и службу закончил бы по выслуге лет с полным пенсионом и орденком Святого Владимира в петлице. Но его судьба сложилась иначе: провидению было угодно, чтобы однажды Соня подвергся искушению. Состояло оно в трешнице, торчавшей из кармана пальто его гимназического товарища Саньки Толстунова. Очевидно, родители подарили ему трехрублевую купюру в их последний приезд.
Пальто Толстунова висело на вешалке, гардеробщик куда-то отлучился, а зеленый уголок трешницы манил, вводил в искушение.
Человек, какого бы он возраста ни был, порой ставится высшими силами перед чертой, переступив которую можно круто изменить свою жизнь. В лучшую или в худшую сторону. Очень часто выбор так и остается выбором: что-то мешает человеку сделать этот шаг, как будто плотная стена стоит между ним и вожделенным желанием. А потом время уходит, кто-то другой, более решительный, делает этот шаг, и шанс, предоставляемый судьбой, бесследно исчезает. И может уже никогда не повториться…
Соня частенько мечтал, что вот так найдет на улице помятую трешницу или даже «синенькую». О-о, что бы он купил на эти найденные деньги!
Во-первых, он бы купил десять штук эклеров! И съел бы их все в один присест, один за другим.
Еще он купил бы себе шейный шелковый платок, такой же, какой носит Игорь Шейнкман из выпускного класса. И расхаживал бы в нем по улицам, конечно, сняв гимназический мундир.
А еще можно было бы купить в лавке татарина Хакима Нигматуллина огромную душистую дыню. Как она благоухает! А какие вкусные у нее дольки! Он бы выгрыз в них всю мякоть до самой тонкой корочки! Арбуз, конечно, тоже здорово. Но после него уж больно часто хочется по малой нужде. А что, ежели приспичит, когда идут занятия в классах? Да и товарищи засмеют. А вот дыня…
Соня сглотнул заполнившую рот слюну и огляделся. Гардеробщика так и не было. И не было никого, кто бы мог его видеть.
Гимназист Козицкий вздохнул и как бы невзначай протянул руку к зеленому уголку. А потом резким движением выдернул ее из кармана пальто Сани и сунул себе в брюки. Шаг, какого большинство людей не решаются сделать, маленький Козицкий сделал. И мир не перевернулся. И не разверзлась земля. И гром не грянул с ясного неба. Ничего не изменилось. Совсем. Кроме того, разве что Соня стал богаче на целую трешницу. И теперь может позволить себе и эклеры, и шейный платок, и вкусную душистую дыню. Дыню — в первую очередь.
Где-то около сердца, там, где, говорят, проживает душа, шевельнулся малый червячок сомнения. Промелькнула мысль, что если он сейчас положит деньги на место, то