Знал уездный исправник и всех фартовых в своем уезде, да и не только в своем. И, конечно, имел знакомство с людьми уважаемыми и значимыми: земскими судьями и заседателями, помещиками, их управляющими, прокурорскими чинами и судьями Окружного суда и предводителем дворянства Леонидом Матвеевичем Муромцевым, с которым находился в давней дружбе.
Малость поворчав, Павел Ильич еще раз прочел депешу московского обер-полицмейстера, и на сей раз его реакция на прочитанное была совершенно иной. Ибо одно дело поворчать и подумать, и совершенно иное — совершить действие…
«Конечно, — решил Уфимцев, — как не помочь товарищу по службе, коли тот просит. Без нужды московский обер-полицмейстер не стал бы обращаться к младшему по чину с нижайшей просьбой. А коли так, нужно посодействовать». Правда, мещанина Козицкого он знал шапочно. Виделись, кажется, разика два, когда Павел Ильич приезжал в село по служебной надобности, уж и не помнит, по какой именно. Особого впечатления павловский управляющий на исправника не произвел, так себе… ни рыба ни мясо. Но такие и есть самые опасные: на первый взгляд, весьма простецкие, как бы «никакие», иначе — ничего собой не представляющие, а на поверку выясняется, что это самые скользкие ребята; такого возьмешь, да не ухватишь. Вот разве что за жабры. Однако чтобы хватать за жабры, нужны весьма веские основания.
Лицо у этого управляющего Козицкого вроде бы добродушное, взгляд — ясный. Лицо — а это Павел Ильич знал по опыту — говорит о многом. Физиономистом исправник Уфимцев хоть и не был (о такой науке хотя и слышал, да не ведал), однако за свои годы, проведенные в полиции, людей различать научился и про человеческие типажи знал не по ученым книгам, а по своей богатейшей практике. Так что лицо Козицкого никак не говорило о том, что он какой-то маниак или закоренелый законопреступник. А вот что у него в душе крылось — так, поди, разбери! Душа — это самая загадочная составляющая сущности человека, которая всегда имеет собственный цвет. Она может быть черной или белой, а еще бывает серой. Разглядеть черную душу можно без труда, ну, или почти без труда. Тем более человеку с таким полицейским опытом, каковой имелся у уездного исправника. Белую тоже несложно, потому что она вся на виду. Но вот как разглядеть душу серую? Которая вот-вот почернеет? Непростое это занятие…
И вот теперь для удовлетворения просьбы московского обер-полицмейстера надлежало разобраться, что у этого Козицкого за душой и какого она цвета. А далее предстояло ответить на вопрос: а не причастен ли управляющий Самсон Николаевич Козицкий к исчезновению Попова, которого Уфимцев хорошо знал и весьма уважал, поскольку чувствовался в нем крепкий стержень и человеческое и дворянское благородство. Да, муторная это работа и совершенно неприятная — копаться в человеческой душе, так как никогда не знаешь, что в ней лежит: сокрытый клад или мусорная свалка.
Подняли послужной список Козицкого: все вроде бы гладенько, лишь одно махонькое обстоятельство привлекло внимание уездного исправника. До принятия должности управляющего имением Павловское у графа Виельгорского Самсон Николаевич служил управляющим подмосковным имением господина статского советника Кирилла Михайловича Неелова, брата сенатора, тайного советника Максима Михайловича Неелова. Служил всего-то ничего — лишь восемь месяцев. Вот это и насторожило Уфимцева…
Почему так мало служил, всего-то меньше года?
Что именно Козицкого не устроило в службе? А может быть, как раз наоборот: статского советника Неелова что-то не устроило в Козицком? Наверняка должны быть какие-то факты, что помогут пролить свет на личность Козицкого? А может, и нет ничего. Ведь господин статский советник выдал Козицкому прекрасную рекомендацию, по которой тот был принят на службу графом Виельгорским. Поди тут разберись!
Итак, первое. Следует переговорить с самим статским советником Кириллом Михайловичем Нееловым. И второе. Надо провести опрос жителей села Павловское относительно личности и характера самого Козицкого. «Пожалуй, в село отправлюсь сам, — решил Уфимцев. — А насчет статского советника Неелова, пусть уж сам московский обер-полицмейстер с ним разговаривает, ему это сподручнее, поскольку Нееловы — жители исконно московские, каковыми по сию пору и являются».
Порешив таким образом, исправник Уфимцев отписал полковнику Власовскому: касательно установления личности и характера управляющего Самсона Козицкого он займется на месте сам, а вы, дескать, господин обер-полицмейстер, отыщите московского жителя, статского советника господина Кирилла Михайловича Неелова, и побеседуйте с ним на предмет краткости срока службы у него управляющим этого самого Козицкого. После суммирования двух результатов, мол, личность господина управляющего Козицкого должна быть прояснена вполне обстоятельно, после чего, скорее всего, наступит и ясность, что в отношении его надлежит предпринимать далее.
Версия эта пришла неожиданно. Некто тайный осведомитель Степан Кирюшкин, а с недавнего времени личный секретный агент помощника московского обер-полицмейстера полковника Руднева, в одном из донесений своему шефу написал, что третьего дня его знакомец Никита Осипчук, пришедший к своей даме сердца Клавдии Никандровне Кочкиной, проживающей в меблированных комнатах Шибуньского, что в Малом Власьевском переулке, пошедши за кипятком, слышал, как на кухне две кухарки перемывали косточки владельцу меблирашек.
— Забогател наш Яша, — сказала одна кухарка другой. — Деньгами так и сорит.
— Да ты что? — удивилась другая кухарка. — Откуда у него деньги? С наших постояльцев, чай, шибко много не наживешь.
— Шибко не наживешь, — согласилась первая кухарка. — Однако же заиметь любовницу в Варшаве и ездить к ней, когда засвербит, денег у ево вполне хватает…
— Любовницу? В Варшаве? — ахнула и всплеснула руками другая кухарка. — Это ж сколько деньжищ надобно, чтоб ездить к ней, да еще содержать на всем готовом!
— И не говори, — продолжила первая. — А как ты думаешь, откудова у ево такие деньги взялись? С неба упали али как?
— Не ведаю, — покачала головой вторая и завороженно смотрела на первую, представляя, верно, как эти самые деньги, кружась и порхая, словно бабочки, сыплются с неба на землю.
— А я — знаю, — твердо и безапелляционно заявила первая кухарка.
Здесь, по рассказу секретного агента, его знакомец Никита Остапчук чем-то неосторожно бряцнул, и кухарки перешли на шепот, после чего Никите пришлось прислушиваться и подойти очень близко, спрятавшись за колонной, за которой стояла печь.
— Ну и откудова у нашего Яши деньги такие? — спросила вторая кухарка первую.
— Только ты, чур… Никому! — предупредила первая.
— Могила, — заверила первую кухарку вторая.
— Он нашего постояльца порешил, — недолго думая, выпалила баба. И выпучила на свою товарку глаза.
— Да ты чо? — выпучила в ответ зенки товарка.
— Точно! Помнишь этого, худого и длинного? Что в нумере с бархатными портьерами жил? — заговорщицки промолвила первая кухарка.
— Попов? — продолжала пучить глаза вторая.
— Да, Попов, — поддакнула первая. — Так вот. Сказывают, он главноуправляющим имениями графа какого-то знатного служил. Деньги ему с имениев возил в пузатом кожаном портфеле. Всегда в мае в наши меблирашки возвращался…
— Ну…
— Вот Яша наш ево и порешил. А деньги евоные, то есть графские, себе заграбастал и теперь ими, как хочет, и пользуется. Расшвыривает их направо-налево по своим полюбовницам…
— Не может быть, — ахнула вторая, и ее глаза едва не выскочили из орбит и не покатились шариками по полу.
— Может! — продолжила обличать Шибуньского первая кухарка. — Этот наш Яша все может!
— Да-а, — ошарашенно протянула вторая кухарка. — Во-от дела-а-а…
— Где он, Попов-то ентот? Он ведь, коли помнишь, завсегда в мае месяце возвращался! — задала вопрос первая кухарка и посмотрела прожигающим взглядом на товарку. — Ну, скажи мне, где?
— Нету, — ответила вторая, ответив подобным же взглядом.
— Вот то-то, нету, — снова прошептала заговорщицки первая. — Потому что гадский Яша ево порешил.
— А как же Яша мог ево порешить, ежели Попов в меблирашки-то не возвращался? — задала резонный вопрос вторая кухарка. На что немедля получила вполне резонный ответ, рассеивающий все возможные сомнения:
— Он ево, гад, ночью порешил. Попов приехал ночью с деньгами, чтобы, значит, наутро деньги господину своему отдать, поскольку не решился беспокоить графа ночью. Яша прознал про это, пришел к Попову и порешил его. Ударил по голове тяжелым. Два или три раза. Для верности. А потом закопал в саду…
— Нашем? — открыла рот вторая кухарка и снова выкатила глаза, слушая смертоубийственные страсти.
— Конечно, в нашем, а каком же? — заворчала на вторую кухарку первая. — Вот почему Попова никто не видел, как он возвернулся. Потому что Яша ево ночью убил…
Вторая кухарка продолжала охать и ахать, а первая молчала и время от времени добавляла в свой рассказ новые детали, будто сама все видела собственными глазами: как главноуправляющий Попов приехал ночью с большим коричневым саквояжем, как Шибуньский, заприметив этот саквояж, загорелся преступным умыслом завладеть деньгами и, придя в комнату к спящему Попову, убил его вывинченной из стула дубовой ножкой, ударив не два-три раза, а целых семь. А потом закопал труп Попова в саду, под старой развесистой яблоней…
Полковник Руднев, прочитав донесение секретного агента и выслушав его на словах, поспешил к Власовскому, поскольку знал, что тот принял дело об исчезновении главноуправляющего имениями графа Виельгорского Попова и взял его под личный контроль. А потом они оба поехали в меблирашки, чтобы побеседовать с их держателем Яковом Шмулевичем Шибуньским и этими двумя кухарками…
— Это черт знает что! — Яков Шмулевич был само негодование и возмущение. — Я ничего не знаю об исчезновении господина Попова! Еще вы бы спросили у меня, какое настоящее имя у Джека Потрошителя!