I Тон его рассказа вовсе не свидетельствовал о преисполнявшей его горечи, скорее он просто констатировал факты.
– Мне потребовалось немало времени, чтобы по-настоящему осознать, что я отпущен на волю и могу делать все, что захочу. До сих пор я сплю на твердом ложе для рабов, потому что от мягких кроватей у меня болит спина. Мне хорошо известно, что надо мной посмеиваются, когда после осмотра полей или оплаты поденщиков я собираю на своих землях хворост и с охапками его на спине возвращаюсь домой; не хочу говорить ничего плохого о том, как другие распоряжаются деньгами, но расточительство не приносит мне никакого удовлетворения. Когда я был совсем маленьким, меня стегали до крови за то, что я собирал сухой коровий навоз и чертополох, чтобы моя мать могла разжечь огонь под глиняным котлом. Так вот, теперь, когда я собираю настоящий хворост на собственных землях и приношу его в собственный дом, это доставляет мне настоящую радость.
Он добавил:
– Я, быть может, строгий хозяин, потому что не терплю лености тех, кто работает на меня, но я никогда не запрещал сборщику оливок спуститься с дерева и сотворить молитву в девять часов. Кроме того, больше всего я сам люблю копаться β земле и, закатав рукава, сам берусь месить тесто.
Слова лились потоком, словно он хотел избежать вопроса, ради которого я к нему пришел.
– Таков избранный мной путь. Я долго размышлял о свободе человека и пришел к следующему выводу: необходимо дать другим жить так, как они хотят, не навязывая им собственной свободы или собственных удовольствий. Возможно, вернувшись в Иерусалим, я поступил опрометчиво, однако отец и мать внушили мне, что здесь находится земля обетованная. Они сами учили меня всему, что знали о Боге Израиля, потому что у рабов не было ни синагоги, ни учителей; как и мой отец, я не прошел обрезания и знаю очень мало о союзе Бога с народом Авраама. Но мне известно все о торговле зерном, и я бы еще больше разбогател, если бы перебрался в Рим. Однако зерно, которым за бесценок питается этот город, обагрено кровью, и рубцы от кнута на моей собственной спине тому свидетельство. Кроме всего прочего, человек с тоской думает о Боге, о молитвах своих отцов, и его всегда тянет в место, откуда произошел его род. Я никогда бы не смог стать римлянином и не представляю себе, что постоянное накопление богатства может иметь конец. Моих средств достаточно для меня и моих сыновей, и я поместил их так, чтобы обезопасить от возможных осложнений. Теперь у меня только одно желание: жить праведной, богобоязненной жизнью, следовать законам, не причиняя вреда другим, радоваться тому, что мне нравится. Вот тот простой путь, который я избрал.
– Он достоин всяческого уважения – ответил я – В тебе я не вижу заносчивости или наглости римских нуворишей, готовых отдать целое состояние за то, чтобы побывать на приеме у одного из сенаторов или чтобы публично обратиться к одному из патрициев, за что их так презирают. Таким образом, я тебя понимаю и, не упустив из виду то, что ты обустроил свое прекрасное жилье в греческом стиле и угощаешь меня из золотой чаши, могу сделать вывод, что ты не являешься рабом собственного богатства. – По крайней мере, я стараюсь, – обреченно вздохнул Симон Киринейский. – Я хочу быть свободен в той мере, в какой человек может быть свободен вообще. Если случится так, что я все это утрачу, – увы, никто не застрахован от несчастья! – я потеряю немногое, ибо я умею довольствоваться малым, а изобилие не дает мне настоящего счастья.
– Почему же встреча с назаретянином так тебя поразила, что ты скрываешься в темной, наглухо запертой комнате и никого не хочешь видеть? – поинтересовался я.
Глубоко вздохнув и не глядя в мою сторону, он провел рукой по лбу.
– Что тебе известно о казненном? – наконец спросил он.
– Я прибыл из Александрии, для того чтобы побывать в священном городе иудеев во время праздника Пасхи, и остановился, чтобы понаблюдать за казнью. Неожиданно стало темно, я видел его муки и смерть, видел его могилу пустой на третий день после его смерти, и мне сказали, что он воскрес. С тех пор я не могу чувствовать себя свободным от него. Насколько я знаю, определенную часть пути ты нес его крест, и не думаю, что ты можешь чувствовать себя свободным от него. Что же произошло? Может он сказал тебе что-нибудь особенное?
– Нет! – сказал он с чувством беспокойства, крепко сжав руки, – Нет, он мне ничего не сказал, а всего лишь посмотрел на меня, и это беспокоит меня больше всего. Я ничего о нем не знал, политика не заботит меня, и я соблюдаю закон, согласно требованиям своей синагоги. Двое других были разбойниками – об этом свидетельствовали их лица. Возвращаясь с поля, я остановился перед этой процессией, и тут Иисус упал, потеряв сознание под весом своей ноши; он не мог подняться, вокруг собралась такая толпа, что пробраться сквозь нее было невозможно; какая-то сердобольная женщина склонилась над ним и отерла краем своего плаща пот и кровь с его лица, но он по-прежнему не мог подняться, несмотря на пинки римлян; тогда их центурион осмотрелся вокруг и по обычаю людей своей страны приказал нести крест мне. Может, это случилось, потому что моя душа осталась душой раба? Я не посмел ослушаться и взвалил крест на спину. Иисус посмотрел на меня, а затем на дрожащих ногах поднялся с земли. Не сказав ни единого слова, я, идя вслед за ним, донес крест до холма. Если бы я пожаловался, что со мной обращались недостойно, уверен, что центурион понес бы наказание, но я вовсе не ищу бесполезных ссор с римлянами. Я видел, как назаретянина разложили на земле, один человек уперся коленями в его руки, а палач загнал ему первые гвозди в запястья, и тогда он посмотрел на меня во второй раз. Обернувшись, я бросился изо всех сил бежать прочь, а когда оказался дома, заперся у себя в комнате на замок.
Прикрыв лицо ладонями, он продолжал, качая головой: – Тебе этого, конечно же, не понять! Я повидал подобные казни! Иногда даже сами рабы насмехались над своими распятыми собратьями, которые в припадке гнева могли убить надсмотрщика или поджечь поле пшеницы. Было такое время, когда пытки оставляли меня равнодушным, и я не думал, что когда-нибудь еще меня сможет тронуть человеческая боль. Но его взгляд! С этой самой минуты я постоянно чувствую головокружение, и меня охватила боязнь утратить почву под ногами. Как это тебе объяснить, если я сам не могу в этом разобраться? – с нотками отчаяния в голосе продолжал он – В моих глазах все утратило смысл, кроме этого взгляда, исходящего с лица, опухшего от ударов и увенчанного колючками! Я укрылся в темноте дома и, накрывшись плащом с головой, не решился даже высунуть нос наружу, когда вздрогнула земля и вокруг меня заходили стены. На следующий день, нарушив закон, запрещающий передвигаться во время шабата, я пустился на поиски его учеников, дабы успокоить свою совесть, но они даже не вняли моим словам. Затем до меня дошли слухи, что они напоили римских солдат, которые стояли на страже у его могилы, и выкрали тело, чтобы дурачить простых людей, однако что-то во мне восстает против этого восприятия событий: человек с таким взглядом, как у него, мог действительно воскреснуть из мертвых! Что ты можешь сказать мне о нем? Каковы были его намерения?
– Насколько мне известно, – осторожно начал я, – он принес на землю свое царство и после воскресения находится среди нас. Я же ищу путь, ведущий к его царству, и пришел сюда в надежде, что он сказал тебе нечто такое, что поможет мне его найти.
– Если бы он мне сказал! Видимо, он не счел достойным его слов человека, против воли взвалившего на себя его крест! С тех пор как он взглянул на меня, даже вода из источника кажется мне болотной, и хлеб встает у меня поперек горла. Мои собственные дети стали мне чужими, и сердце больше не испытывает радости, когда я их вижу; естественно, я старался дать им образование, которое отличалось бы от моего, поэтому и раньше между нами не ощущалось особой близости, однако прежде я испытывал радость при одном лишь виде их элегантности и учености, и мне нравилось, как они обсуждают со своим воспитателем то, о чем я не имею понятия, что, впрочем, меня ничуть не смущает, поскольку моих собственных знаний мне вполне хватает для успешного ведения дела! Однако мой опыт ничем не может мне помочь в данном случае! В жизни у меня больше нет радости, и иногда мне хочется вернуться в свою хижину раба, раскалить металл и одеть себе на ноги кандалы.
– Известно ли тебе, что смиренные душой ожидают его пришествия?
– А почему мне читают вслух книгу пророка Исайи? – с горечью спросил Симон – За последние дни спрос на этот свиток возрос настолько, что я был вынужден уплатить за него, написанный по-гречески, в пять раз дороже его цены, и все же он не принес мне облегчения, Что же касается смиренных душой, то они имеют свои знаки отличия и пользуются словами, которые служат им паролем, однако они меня не интересуют, поскольку я, новообращенный, не собираюсь вмешиваться в политику.
– Не думаю, чтобы они преследовали какие-нибудь политические цели, – возразил я – По крайней мере, сейчас. Они верят в то, что Бог превратился в земного человека, жил среди них, страдал и воскрес для того, чтобы свершились слова Писания и чтобы для них открылось его царство. Но еще никому не удалось разобраться в смысле случившегося.
Симон пожал плечами и переместил центр тяжести своего массивного тела так, словно пытался сбросить с себя тяжелый груз.
– Значит, эти плечи перенесли крест живого Бога! – вымолвил он, похолодевшим от ужаса голосом. – Не стану с тобой спорить и возражать: сердце подсказывает мне, что ты говоришь правду. И он дважды посмотрел на меня! Конечно, мне приходилось слышать о новом проповеднике, учение которого вызвало беспорядки, но я не усмотрел никакой связи между ним и человеком, который шел, спотыкаясь, с терновым венцом на голове на казнь через распятие. До тех пор пока на холме мне не прочли табличку над его головой, – сам я совершенно не умею читать! – я не понимал, что это был тот самый Иисус, о котором я столько слышал и верил в эти рассказы лишь наполовину; жизнь превратила меня в скептика, и чудеса, которые он творил, не впечатляли меня. Однако мне поведали историю начальника сборщиков налогов и даже назвали его имя – Закхей. Он взобрался на смоковницу, чтобы взглянуть на нового раввина, а тот приказал ему слезть на землю и после этого посетил его дом! Как только новый Учитель ушел, Закхей раздал половину своего имущества беднякам и вернул вчетверо больше тем, кого обманул, пользуясь своими полномочиями. Таким образом, махинации были раскрыты, его потащили на суд, но затем, признав слабоумным, отпустили, лишь изгнав его с занимаемой должности. Не трудно поверить в то, что человек, обладающий определенной силой, может исцелить паралитика, но заставить человека поделиться своим имуществом с обездоленными кажется мне необычайным чудом! Честно говоря, мне очень хотелось бы повидать этого мытаря, чтобы услышать от него самого, что такое мог сказать Иисус, когда был у него, и понять причину подобной перемены. Я и