ешь также доверить ему свои деньги; он оплатит все нужные расходы. Конечно, он не особо утруждает себя тем, чтобы хорошо поторговаться, но и не заплатит первой предложенной цены, а отдаст ровно столько, во сколько сам оценивает покупку. Владельцы постоялых дворов не платят ему комиссионных, потому что он предпочитает получать постоянную оплату.
– Покажи мне эту редкую птицу! – воскликнул я, заподозрив Арисфена в желании устроить мне ловушку.
Однако, посмеиваясь над моей недоверчивостью, он проводил меня во двор и указал на Натана: у того были острижены волосы, на ногах не было обуви, кожа его загорела и обветрилась, одет он был в очень грязный белый плащ. Глаза его показались мне самыми печальными из всех, которые когда-либо приходилось видеть, однако, сам не знаю почему, я сразу же проникся к нему доверием.
Я попросил Арисфена изложить мою просьбу, однако тот, подняв руки, лишь засмеялся и вернулся в свой кабинет, где приказал скрибе отсчитать нужную мне сумму и написать вексель на имя своего представителя в Тивериаде. Создалось впечатление, что ему поскорее хотелось умыть руки. Взглянув на Натана во второй раз, я убедился, что, по крайней мере, я имею дело не с соглядатаем.
– Меня зовут Марк, я римский гражданин, Натан. Мне вместе с одной женщиной нужно отправиться в Тивериаду. Я хотел бы проделать этот путь как можно более простым и не привлекающим внимания способом. Я заплачу столько, сколько ты укажешь, и на время поездки доверяю тебе свой кошелек.
Проводник поднял глаза, посмотрел мне в лицо, а затем взглянул на мои ноги, словно желая определить, насколько я готов к пешей ходьбе. Затем, не говоря ни слова, лишь кивнул головой. И все же мне показалось, что в его глазах засветилось удивление.
– Думаю, что трех или четырех ослов нам будет достаточно – продолжал я, – моя спутница и я нуждаемся в ковре, на котором мы могли бы спать, и кухонной утвари. Отыщи то, что кажется тебе необходимым, и приходи к полудню в дом галантерейщика Карантеса, что в переулке галантерейщиков, неподалеку от дворца Асмонидов.
Он опять кивнул головой и, разжав пальцы, выпустил из рук наполовину ободранную от коры ветку дерева, которая, упав, осталась лежать надломленным краем кверху; затем он в третий раз кивнул головой. Как и говорил банкир, человек этот оказался отнюдь не болтливым, и после расспросов Арисфена мне было приятно, что он ни о чем не стал меня спрашивать. Я вернулся в дом, чтобы попрощаться с банкиром.
Арисфен, как и полагалось человеку его профессии, сразу же представил мне состояние моего счета и поручил секретарю вручить мне кошелек и вексель.
– Приятного путешествия! – пожелал он. – Когда вернешься, увидимся здесь, в Иерусалиме.
Я вышел во двор и передал кошелек Натану, который, взвесив его, прицепил к своему поясу, присмотрелся к положению солнца в небе и, ни слова не говоря, ушел. Я остался стоять на месте, растерявшись от удивления, настолько наша сделка была не похожа на все остальные, которые обычно совершаются на Востоке. Тем не менее мне и в голову не пришла мысль, что такой человек мог бы меня попросту обмануть.
Я направился в квартал, расположенный у городских стен, где я когда-то шел вслед за человеком, который нес кувшин с водой. Карабкаясь по лестницам и кривым закоулкам, я понемногу продвигался вдоль старинных стен и дошел до ворот, через которые мы некогда проходили. Несмотря на принятое решение никогда больше не разговаривать с его учениками, изгнавшими меня с глаз долой, я решил удостовериться в том, что они действительно покинули город.
Мне показалось, что я узнал дом, в котором однажды уже побывал; его тяжелые ворота были приоткрыты, однако во дворе не было заметно никакого движения. Неожиданно меня охватил какой-то необъяснимый страх, заставивший, сам не знаю почему, пройти мимо ворот дома, не останавливаясь. Затем я еще раз вернулся, однако опять не вошел в дом и, думаю, что не смог бы этого сделать, даже если бы мне очень захотелось.
Я немного постоял, затем решил пройти мимо дома еще раз. Я был зол на себя из-за этой робости и одновременно удивлен пустынностью квартала, в котором встречались лишь редкие прохожие. Со стороны стены послышалось какое-то монотонное постукивание: сидевший на земле нищий, не желая обращаться ко мне иным способом, пытался привлечь к себе внимание, стуча палкой по камням.
Я уже решил, что нищим лучше не подавать милостыню, иначе они начинали, хромая и со стонами, преследовать меня, и от них трудно отделаться. Однако этот человек, у которого отсутствовала одна ступня, молча смотрел на меня и как только понял, что я заметил его, прекратил стук. Я остановился и бросил ему монету.
Он схватил ее, не поблагодарив.
– Что ты ищешь, о путник? – спросил он. – Сидя здесь, на земле, я вижу многое такое, что людям хотелось бы скрыть от меня.
– В таком случае, скажи мне, что тебе было видно в последнее время, – попросил я.
– Приготовления к отъезду и поспешность, с которой он происходил – вот и все, что я видел. Даже рыбаки, которые не любили показываться на улице при свете дня, покинули это место; им, конечно же, надо было торопиться, чтобы вытащить свои сети. Тебя эти сведения не интересуют?
– Намного больше, чем ты подумал, – сказал я и бросил ему вторую монету.
Нищий схватил ее и принялся разглядывать меня так, словно мы когда-то были знакомы.
К горлу подкатил ком, и я почувствовал, как сердце мое сильно забилось.
– Кто тебе приказал так говорить? – спросил я.
– Мне никто ничего не приказывал! – выкрикнул он. – К таким речам меня склоняет горечь, потому что не будь я калекой, тотчас же отправился бы в Галилею! Это похоже на песню и на облегчающий душу крик: в Галилею! В Галилею! Только мне не добраться туда!
– Твои речи не похожи на речи нищего.
– Не всю жизнь я был нищим, – с гордостью ответил он. – Я знаю Писание, и сидя здесь, в пыли и грязи, мне намного легче понять то, что никогда не понять человеку, у которого все члены целы и невредимы. Моя откровенность уже стоила мне пинков в голову, мне лучше было бы помолчать, но я не смог устоять перед соблазном, видя как ты несмело смотришь в сторону дома, за которым я сам наблюдал издалека.
– Значит – в Галилею! – воскликнул я. – Ты вернул мне прежние силы.
– Да, в Галилею! – подхватил он, – И если повстречаешь его, попроси благословения для нас, самых ничтожных из его братьев, которых умные люди бьют ногами по голове.
Я прикоснулся к его плечу и ладони.
– Ты окажешься намного ближе к его царству, чем я, несмотря на то что мои ноги могут донести меня до Галилеи, – произнес я – Благослови мое путешествие и меня самого, потому что я желаю стать смиренным душой и кротким сердцем.
Он грустно улыбнулся и, обратив на меня отсутствующий взгляд, пропел несколько слов на иврите, а затем повторил на арамейском языке, чтобы я смог их понять:
– Знаю, что мой Искупитель жив. Я навсегда останусь последним на этой земле, а когда меня похоронят, увижу Бога.
Не сказав больше ни слова, он накрыл голову накидкой плаща и поклонился до земли. Я тоже замолчал, меня поразила огромная разница между ним и слепцом, которого я вел в город: несчастье озлобило и ожесточило одного, в то время как второй, утратив все, надежды свои возложил на будущее, словно то, что было в прошлом, принесло ему одну-единственную горечь: лишило его Бога. Он смирился с увечьем и безропотно дожидался своего часа, сидя в грязи; благодаря ему мне стал понятен смысл смиренного ожидания кротких сердцем.
Охваченный своими мыслями, я вернулся в нижний город, и уже возле дома сирийца Карантеса мне показалось, что у меня вырастают крылья. Появившаяся надежда придавала воодушевление, живительное для всего моего существа, а в мозгу раздавался облегчающий душу крик: «В Галилею! В Галилею!», перекрывающий все остальные мысли.
Мне не сразу удалось подняться к себе в комнату: жена сирийца вместе с дочерью помогали Марии переодеваться во все новое.
– Ты хорошо знаешь женщин, – пояснил Карантес, – они не смогли устоять при виде красивых одежд и дешевых украшений, которые я ей купил. Все это заставило мою жену думать, что Мария из Беерота вовсе не падшая женщина, а скорее невинная девушка, которую ты желаешь спасти.
– Похоже, добродетель и порядочность окончательно утратили свой смысл в этом городе. Каждый день из храма поднимается к небу дым от принесенных жертв, словно жертвы и действия очищения могут примирить человека со столь опасным божеством, имя которого даже не разрешено произносить вслух. Здесь верующие слишком набожны, и негодяи легко скрывают свою злобу за нашитыми фалдами и завесой из молитв. Грешнице Марии я доверяю больше, чем одетым в белое священникам, которые ходят по храму. Она, по крайней мере, признает свой грех и искренне в нем раскаивается.
– Но что такое грех? – с сомнением переспросил Карантес. – В сирийских городах девушкам удается собрать немалое приданное, действуя во славу одной из богинь и получая большие деньги за то же самое, чем занималась эта израильтянка, у которой к тому же не было другого выбора! Там наши священники заставляют согрешившего просидеть определенное время у дороги в собственных экскрементах, чтобы путники, проходя мимо насмехались над ним, и я никогда не мог понять, как подобное обращение могло очистить человека от грехов! И не могу понять, чего хотят добиться жрецы культа матери-земли, которые вертятся на месте до тех пор пока у них не закружится голова и не помутится рассудок до такой степени, что они начинают резать собственное тело и готовы кастрировать себя во имя своей богини!
– С самого начала моего пребывания в Иерусалиме я4 похоже, стал одним из самых несчастнейших людей! Отрекся от богов своих отцов и теперь трепещу перед безликим божеством иудеев.
Наконец, оживленно болтая, к нам спустились его жена и дочь и пригласили меня подняться, чтобы взглянуть на невесту. Слегка удивленный этой переменной в их настроении, я поднялся наверх, вошел в комнату и, изумленный замер перед Марией из Беерота. Одетая во все новое, она казалась еще моложе, чем вчера вечером: на талии, кроме пояса, красовались украшения, на лбу сверкала диадема, на шее переливались бусы из разноцветных камней, с ушей свисали большие серьги, и даже лодыжку ноги обвивала цепочка, После приветствия она воскликнула с сияющим от радости лицом: