Тайна убийства Столыпина
Когда путник направляет путь свой по звёздам,
он не должен отвлекаться встречными,
попутными огнями.
Звезда Столыпина взошла на российском политическом небосводе неслучайно. Он был востребован историей именно в столь драматический момент, потому лучше, чем кто-либо другой, был способен помочь России, а вернее, спасти её, вывести с минимальными потерями из грозных общественных катаклизмов. И не его вина, что этого не случилось.
Столыпин…
Самое яркое из имён последнего царствования…
Мало сказать, что Столыпин был одним из лучших министров всех вообще царствований: он и от лучших слуг российского императорского престола был отличен тем, что обладал чертами вождя, в современном политическом значении этого слова. Столыпин был диктатором. «Временщиком» звали его враги. Он властно вёл русскую политику, круто направляя её в определённое русло, и одно время добивался в Царском Селе всего. А вместе с тем умел оставаться, внешне, служилым рыцарем своего Государя.
Неожиданный визит
Обычный мартовский день — промозглый, ветреный. В давно не отапливаемой квартирке зябко. Казалось, холод проникал изо всех щелей, и потому мужчина преклонного возраста возился на кухне, набросив на себя старенькое одеяло. Когда позвонили, он медленными шагами подошёл к двери.
— Кто там? — спросил настороженно.
— Скажите, здесь живёт господин Курлов?
— Кто вы?
— Вы меня не знаете, Павел Григорьевич, — произнёс незнакомец, стоявший за дверью. — Я хотел бы переговорить с вами. Будьте любезны, отворите…
Прежде чем открыть дверь, хозяин квартирки прислушался, не раздадутся ли в лестничном пролёте другие голоса, и лишь потом, отодвинув щеколду, приоткрыл дверь. Осмотрел пришельца изучающе, неторопливо, как обычно полицейский осматривает свою жертву.
— Вы меня не знаете, — повторил незнакомец. — Сегодня я довольно-таки скромный человек. Как и вы, на чужбине оказался не по своей воле. Хотелось бы побеседовать с вами, Павел Григорьевич, касательно давно минувшего дела. Прошли годы, но оно по-прежнему интересует меня, впрочем, как и многих русских. Полагаю, только вы смогли бы что-то объяснить…
— Хорошо, проходите, — недовольно буркнул Павел Григорьевич, не зная, с каким намерением пришёл к нему этот человек. — Здесь, к сожалению, не прибрано…
Незнакомец рассматривал дешёвую квартиру с нищенской обстановкой. Такое жильё снимали на окраине немецкого города русские эмигранты, лишённые средств к существованию. Не важно, кем они были когда-то, какие посты занимали, какими поместьями владели, сегодня важно было другое: имели ли они возможность оплачивать свою жизнь в чужом краю. Незнакомец понял, что у Павла Григорьевича никаких возможностей на приличную жизнь давно нет.
— Итак, молодой человек, что же привело вас ко мне? — спросил Павел Григорьевич у незваного гостя, когда они расположились на жёстких стульях: хозяин сел за стол, а пришелец примостился возле кушетки с выцветшей обивкой.
— Давнишняя история, Павел Григорьевич, очень давнишняя. Вернее, не сама она, а её тайна. Говорили, что вы имели к ней непосредственное отношение. Лично я не могу судить о степени вашего участия, но уверен, что только вы смогли бы пролить свет и рассказать то, о чём не знаю я. Вы жандармский генерал Курлов, занимавший ответственные посты при царе? Я не ошибся?
— Нет, не ошиблись, молодой человек.
Конечно, Курлов многое знал, но это вовсе не означало, что бывший генерал собирался довериться каждому встречному, которого видит впервые. Сам же Курлов никогда не спешил — это было важным правилом его профессии.
Незнакомец сосредоточенно молчал.
— Так что же вас интересует? — прервал Курлов молчание.
— Меня интересует тайна гибели премьер-министра России Петра Аркадьевича Столыпина. Я уверен — никто, кроме вас, не может знать всей правды…
Вместо ответа Курлов спросил:
— Кто вы? Вы даже не представились…
— Ах да… Простите… не успел… Я бывший журналист бывшей газеты, закрытой в восемнадцатом году большевиками. Сейчас, правда, это не имеет никакого значения, поскольку я — лишь частное лицо.
— Вы намерены что-то написать с моих слов? — поинтересовался Курлов.
— Нет, речь не идёт о публикации. Я хочу лишь узнать, докопаться до правды. Впрочем, вы правы, нашим соотечественникам тоже желательно было бы узнать эту правду. Пройдёт время, участники той истории покинут сей мир, и потомки останутся в неведении. Когда существовали монархия, царь, на верность которому вы присягали, вы не имели права сказать что-то лишнее, но теперь, когда монархии и царя нет и вас не связывают никакие обязательства, вы могли бы быть откровенны.
Но Курлов не намеревался возвращаться в прошлое, которое считал давно забытым, тем более к трагической гибели Столыпина, о которой в своё время шумела вся Европа. Он знал — слухи ходили всякие, высказывались разные предположения, обвинялись многие, в том числе и он, жандармский полковник, отвечавший за охрану государя на торжествах в Киеве, где было совершено покушение на премьера. Копаться в старье ему не хотелось, и он повторил журналисту суть официального заключения расследования.
— Обо всём уже было сказано в решении его императорского величества: злого умысла со стороны охраны не было. Была лишь допущена халатность официальными лицами, отвечающими за охрану. Она и привела к гибели Столыпина. Всё остальное, о чём болтают несведущие люди, в том числе и о заговоре против Петра Аркадьевича, ничего не значащая чепуха!
— Нет, нет, — перебил его журналист, — допустить такие промахи, которые обнаружились во время киевских торжеств, и покушение на Столыпина, такие профессионалы, как вы, Кулябко и Спиридович, не должны были. Так могли поступать дилетанты, вы же — мастера политического сыска! Потому, Павел Григорьевич, и тянется слух о заговоре…
Журналист осёкся. Он понял, что перешагнул черту, которую нельзя переступать при первой встрече. Его собеседник от одного слова «заговор» мог спрятаться в скорлупу, из которой его невозможно будет вытащить.
И Курлов болезненно отозвался на такое утверждение.
— Вашего брата хлебом не корми, только подай сенсацию! Вы все мастаки за вознаграждение. В этом и состоит разница в наших ремёслах — мы должны скрывать, а вы вынюхивать, чтобы растиражировать в своих газетах. Но уверяю вас, всё было как раз не так, как вы предполагаете. В Киеве не существовало никакого заговора, а прозвучали лишь выстрелы одиночки-террориста. На нашу беду, он когда-то имел отношение к охране. Вот и потянулись слухи…
— Но, согласитесь, слухи не бывают беспочвенны…
— А если их распускают те, кому это выгодно? Если это делается умышленно?
— Тем более, Павел Григорьевич, их надо развеять. И сделать это в первую очередь должны вы. Расскажите всю правду. Решитесь. Я предлагаю написать книгу, которая с интересом была бы принята русским обществом. Вы же знаете: дела суетные минуют, книга останется…
— Я никогда не занимался беллетристикой, — ответил на предложение генерал, — разве что перепиской, да и то в большей степени служебной.
— Но посмотрите, сколько воспоминаний написано бывшими военными и политиками, и их, надо признать, с удовольствием читают.
Курлов поморщился:
— Мемуары пишут только в тех случаях, когда хотят оправдаться и очистить себя. Мне этого делать не надо, моя совесть чиста.
Он отклонялся от темы разговора, но журналист был даже рад этому, потому что знал: разговорить человека можно лишь тогда, когда втянешь его в откровенную беседу. Хотелось расположить к себе Курлова, чтобы узнать у него если не всю правду, то хотя бы какую-то её частицу. Разговор, конечно, будет нелёгким, но то, что сама тема уже затронута, настраивало на оптимизм, даже несмотря на нежелание собеседника касаться самой тайны.
Но Курлов не хотел возвращаться к киевским событиям. Лично его заинтересовало другое — возможность воспользоваться представившимся случаем и высказать всё, что накопилось у него на душе.
— Вы не знаете, кто я, но я вам скажу. Я внук и сын солдата, с детских лет воспитывавшийся в военной среде. Мой дед начал рядовым и дослужился до чина генерал-майора. Отец был произведён в офицеры по окончании корпуса и вышел в отставку в чине генерала от инфантерии. Духовным основанием нашей семьи всегда были вера и любовь к Богу, любовь и преданность государю. Этот принцип остался во мне на всю жизнь и только укреплялся в течение моей службы и государственной деятельности. Я был и до сего дня остался убеждённым монархистом…
Журналист не прерывал собеседника.
— Думаю, что после русской революции и власти большевистского правительства даже в умах нашей беспочвенной интеллигенции, составляющей оппозицию царскому правительству, не осталось сомнения в том, что единственной, отвечающей характеру русского народа формой правления может быть только абсолютная монархия, — продолжал Курлов. — Конечно, вычеркнуть из истории факт русской революции невозможно, и нужны были серьёзные изменения в общественном строе, необходимость которых доказали февральские события…
Сделав паузу, Курлов откашлялся и вновь стал рассуждать:
— Более тридцати лет я прослужил трём российским императорам. Знал Россию славную и грозную для её врагов. Помню время, когда союза с нашей империей искали многие государства, когда этим союзом гордились и когда мощь России считалась верной порукой безопасности дружественным державам. Наши союзники не ошибались: мы помогали друзьям, жертвуя своими лучшими войсками и забывая о своих интересах, чтобы выручить сторонников в трудное для них время. А что вижу теперь? Россию революционную, к которой с пренебрежением стали относиться бывшие приверженцы и для которой у них не нашлось места даже во время мирных переговоров после мировой войны; Россию разорённую, залитую кровью и как бы вычеркнутую из списка не только великих, но и просто цивилизованных государств. Ту, сильную Россию, я хорошо знал — опираюсь на факты и события, участником которых был в силу своего служебного положения. Вторая мне неизвестна…