Как-то Столыпин пожаловался начальнику охраны:
— Я совсем скован в движении. Иногда мне хочется прогуляться, отдохнуть от комнат.
— Я подумаю над вашим предложением, — задумчиво ответил жандарм.
И вскоре, действительно, предложил свой вариант прогулок. В определённом месте, где уже была выставлена охрана, экипаж останавливался — Столыпин выходил и совершал прогулку, а потом вновь садился в экипаж и совершенно другим путём возвращался во дворец. Гулял он обычно за городом, на окраинах, в малолюдных местах.
На доклады к царю его возили, соблюдая ещё большие меры предосторожности, потому что боевики могли узнать, когда Столыпин посещает государя. Обычно зимой он ездил в Царское Село, где жил государь, а летом в Петергоф, куда тот переезжал. Всегда отправлялся на доклады вечерами, а возвращался поздно, не раньше часа ночи.
Как ни стерегла его охрана, однажды он всё же оказался на волоске от смерти.
В ту зиму приехала жить в Петербург сестра Петра Аркадьевича, Мария Офросимова с семьёй. Она была больна и потому из дома не выходила. Не обращая внимания на опасность, брат навещал её.
Один из охранников заметил подозрительного мужчину, крутившегося возле дома, и сообщение об этом дошло до Герасимова. Тот приказал проверить всех жильцов близлежащих домов и пустить на участок филёров. У филёров глаз острый, мигом определят подозрительных.
Зоркий глаз сотрудника наружного наблюдения уловил интерес, который проявлял мужчина средних лет в доме напротив жилья Офросимовой. Доложил начальству. Полицейские проверили квартиру, тут-то и выяснилось, что снявший её мужчина имел задание стрелять в главу правительства, когда тот покажется в окне.
Боевик сознался, что дважды мог выстрелить в Столыпина, когда тот близко подходил к окну, но оба раза отказался от своего намерения.
— Рука не поднялась, — пояснил он.
— Это отчего же такая у вас появилась снисходительность к жертве? — с издёвкой спросил его допрашивавший жандарм.
— Было от чего усомниться, — ответил тот добродушно. — В первый раз Столыпин подвозил к окну сидящую в коляске женщину, а во второй он поставил на подоконник мальчика, прижав его к груди. Вот рука и не поднялась.
Герасимов растерялся, когда ему доложили о результатах допроса.
— Вы выяснили, как террористы узнали этот адрес?
— Да, ваше благородие. Засекли они господина министра адрес случайно, а потом сняли квартиру, посчитав, что коли он появился в этом доме, то возможно, будет и в другой раз. Они не знали, что Пётр Аркадьевич посещает сестру. Думали, его интересует здесь какая-то женщина...
К счастью, революционер оказался человеком не без сердца. Приговор в исполнение он решил привести в другой раз, чтобы не пострадали невинные люди — больная женщина и маленький ребёнок.
— Пётр Аркадьевич, вы нарушаете режим охраны, — огорчённо заключил начальник охраны, когда стали известны планы террористов, подобравшихся к Столыпину.
— Да всё обошлось, вы же видите, — оправдывался тот.
Но и сама охрана попала однажды в неловкое положение летом, когда Столыпины из Зимнего переселились на Елагин остров, в белоснежный дворец, который очаровывал взор своими классическими линиями, стройными колоннами. Вокруг него шумели вековые деревья, напоминая семье премьера родную, до боли любимую усадьбу. Здесь, на острове, было свободнее, не надоедала и охрана, усиленная, фиксировавшая всех подозрительных лиц. Подозрительные сюда попасть не могли — в этом прелестном уголке жили и отдыхали сановники и высокие чиновники, знавшие друг друга в лицо. Друг друга знали и их домочадцы.
В то время Елагин остров представлял собой огромный парк с длинными и короткими аллеями. Дач было мало. Всё больше казённые, на которых и селились высшие должностные лица.
Столыпины разместились во дворце, в котором когда-то любили иногда пожить император Александр III — отец Николая — и императрица Мария Фёдоровна. Здесь они давали даже небольшие балы в красивом овальном белом зале с хорами. Две комнаты, в которых когда-то живал Александр III, были всегда заперты.
— Теперь вы находитесь в полной безопасности, — говорили Столыпину жандармы.
И действительно, он мог свободно выходить в сад на свежий воздух, а детям не приходилось сидеть во дворце. Все меры безопасности были соблюдены: сад огорожен колючей проволокой, вдоль заграждения ходили охранники, а снаружи несли службу часовые.
Однажды маленькая дочка Столыпина спросила:
— Папа, а почему наш сад окружён колючей проволокой?
— Чтобы злые люди сюда не влезли, детка.
— А как же я прошла и даже платье не разорвала?
— Не может быть! Ты прошла через колючую проволоку?
— Да. Хотите покажу, как я прошла?
Взрослые отправились смотреть место, где удалось пройти девочке. За Столыпиным шли дежурные чины и их начальник.
— Да можно и не искать специально то место, — сказала малышка, — можно и здесь пройти.
И на глазах изумлённых жандармов пролезла через ограждение, подобрав платьице.
— Вот вам ваши бастионы, — усмехнулся Столыпин.
Сконфуженный начальник охраны заверил, что всё будет немедленно исправлено.
На думской трибуне
Никто не ожидал, что новый министр внутренних дел, а затем и глава правительства, не в пример своим предшественникам, окажется хорошим оратором. Да, Пётр Аркадьевич умел говорить и красиво, и убедительно, публичных выступлений не боялся. Свидетельство тому выступления в Государственной думе. Разные по времени, они, тем не менее, характеризуют целеустремлённую политику реформатора, его убеждённость в занятой позиции.
Первый документ — ответ Столыпина, как министра внутренних дел, на запрос Государственной думы по поводу ареста Антона Щербака. Запрос был сделан сразу двум министрам — внутренних дел и юстиции.
Перед депутатами выступил министр юстиции Щегловитов, разъяснив, что Антон Петрович Щербаков, он же Щербак, привлечён к ответственности по трём уголовным делам, из которых два производятся в округе харьковской судебной палаты, а одно — в московской. Разъяснив депутатам, почему была принята мера пресечения, Щегловитов в конце своего короткого выступления сказал:
— Я не буду утомлять внимание Государственной думы ввиду того, что господин министр внутренних дел сообщит Думе имеющиеся у него по этому предмету сведения.
Уверенно Столыпин взошёл на думскую кафедру.
“Что касается Щербака, то министр внутренних дел мало может прибавить к тому, что сообщено господином министром юстиции. В Сумском уезде Харьковской губернии введено военное положение, и, на основании 8-й статьи военного положения, все меры по ограждению порядка и спокойствия принадлежат местному генерал-губернатору, который может и мог принять какие-либо меры по отношению к Щербаку. Я, со своей стороны, как только получил сведения о положении дела в Сумском уезде, внёс это дело в особое совещание, которое рассмотрело его и постановило: ввиду производящегося о нём судебного дела и принятия его содержания под стражей, переписку об охране прекратить. Дело его в порядке охраны прекращено”.
Выслушав министра, председатель Думы сказал:
— Министр внутренних дел имеет ещё дать разъяснение по запросу, означенному у нас под вопросом один. Этот запрос касается фактов, оглашённых относительно департамента полиции, у которого, по сообщению газет, была оборудована специальная типография, печатавшая возмутительные воззвания. Запрос состоял в следующем: “Известны ли господину министру приведённые факты, какие меры приняты им для наказания виновных, и что министр намерен сделать для предотвращения таких преступлений в будущем?” И другой вопрос, господа. Независимо от этого, “известно ли господину министру, что администрация переполнила тюрьмы заключёнными, в числе коих есть невинные и что, в нарушение законов, даже законов исключительных об усиленной и чрезвычайной охране, власти содержат заключённых свыше установленного срока без предъявления какого бы то ни было обвинения, доводя таким путём до отчаяния, выражающегося в добровольной голодовке?”
— Я вас понял, — ответил Пётр Аркадьевич. — И объясню вам...
“...Суть рапорта чиновника особых поручений Макарова заключается в следующем: департамент полиции обвиняется в оборудовании преступной типографии и в распространении воззваний агитационного характера, затем в участии жандармского ротмистра Будаговского в распространении преступных воззваний и прокламаций того же характера, затем в бездеятельности властей департамента, не принявшего мер пресечения против преступных деяний. При производстве по этому делу тщательного расследования оказалось следующее: в середине декабря 1905 года жандармский офицер Комиссаров напечатал на отобранной при обыске бостонке воззвание к солдатам с описанием известного избиения в городе Туккуме полуэскадрона драгун, с призывом свято исполнять свой долг при столкновении с мятежниками. Это воззвание было послано в Вильну в количестве 200-300 экземпляров. Кроме того, был сделан набор другого воззвания к избирателям Государственной думы. В это время его начальству стало известно об этих его деяниях, и оно указало ему на всю несовместимость его политической агитации с его служебным положением и потребовало прекращения его деятельности, внушив ему, что оставление на службе одновременно с политической деятельностью невозможно. Вследствие этого был немедленно уничтожен набор воззвания к избирателям и была послана телеграмма в Вильну об уничтожении тех экземпляров воззвания к солдатам, которые не были ещё розданы...
Некоторые уяснения неправильных действий жандармских офицеров следует почерпнуть из воспоминаний о тех ужасных событиях, которые переживала Россия минувшей осенью и зимой, событиях, которые поселили во многих совершенно превратное понятие о долге перед родиной. Участие должностных лиц на собраниях крайних партий сменялось страстной агитацией против начал, проповедуемых этими партиями, причём оба эти явления несовместимы с сознательным положением должностных лиц и должны быть признаны в равной степени нетерпимыми. В частности, относительно ротмистра Будаговского надо принять во внимание обстановку, в которой ему приходилось действовать. Не имея в распоряжении своём достаточно войска и видя захват железнодорожной станции и земского начальника мятежной толпой, он решил, опираясь на сочувствующие ему общественные группы, подавить беспорядки, за что и получил Высочайшую награду, а никак не за агитацию. Теперь эти действия ротмистра Будаговского, а также последствия действий администрации послужили предметом нового запроса правительству. Я могу ответить на этот запрос только после того, как судебное следствие будет опорочено. Мне кажется, что вообще из всего вышеизложенного видно, что департамент полиции не оборудовал преступной типографии и что последствиями его действий не могла быть масса убитых людей. Для министра внутренних дел, однако, несомненно, что отдельные чины корпуса жандармов позволили себе, действуя вполне самостоятельно, вмешиваться в политическую агитацию и в политическую борьбу, что было своевременно остановлено. Эти действия неправильны, а министерство обязывается принимать самые энергичные меры к тому, чтобы они не повторялись, и я могу ручаться, что повторения их не будет.