ка подслушивают, думал он. Потому и назначил для беседы такое место, где практически подслушать их разговор не могли не то что лакеи, но и личная охрана, которая удалялась во время прогулок на значительное расстояние.
Разговор состоялся ровно в пять часов дня.
В воспоминаниях дочери не говорится, о чём конкретно шла речь в тот день, какое сообщение её так встревожило, что она примчалась к отцу не одна, а вместе с мужем, которому для столь неожиданно быстрого отъезда из Берлина пришлось отпрашиваться у посла. Но мы знаем, что сказал, внимательно выслушав дочь, Пётр Аркадьевич:
— Да, Курлов единственный из товарищей министра, назначенный ко мне не по моему выбору. У меня к нему сердце не лежит, и я отлично знаю о его поведении, но мне кажется, что за последнее время он, узнав меня, становится мне более предан.
Почему же он ответил так, а не иначе? Почему не возмутился интригой Курлова и словом не обмолвился о грозящей опасности?
Наверное только потому, что хотел успокоить дочь и зятя. Как все мужественные люди, он не ударился в панику и не потерял головы от услышанной неприятности. Даже на Аптекарском, когда после взрыва искал своих детей, осматривая убитых, он смог держать себя в руках и не запаниковал. Так же мужественно встретил он неприятную новость и на сей раз.
— Я не боюсь его интриг, — твёрдым голосом продолжил Пётр Аркадьевич, — думаю, что у вас всё же неточная информация, но, даю слово, что остерегусь. — И, помолчав, добавил: — Я благодарен, что вы обо мне заботитесь!
На том их разговор и закончился. Ольге Борисовне ничего не сказали, и та посчитала, что дочь приехала по делам мужа, связанным с министерством, в котором он служит.
Почему Мария Петровна, так подробно описывавшая в своих воспоминаниях балы, зарубежные поездки и подробности светской жизни, не записала в деталях, что её так встревожило и заставило мчаться с мужем в Петербург? Значит, дело было такое срочное, что она не могла дожидаться оказии? Почте, конечно, Мария не считала возможным доверить такую тайну.
Придётся рассказать обо всём.
Секретное сообщение, поступившее в консульство, передать напрямую, да ещё открытом текстом, Бок, конечно, не мог. Во-первых, информация была строго конфиденциальной, а, во-вторых, могла оказаться в руках секретных служб и по этой причине стать известной самому Курлову, против которого свидетельствовала. Несомненно, передал её человек, настроенный простолыпински.
Сведения пришли из Франции, где в основном проживали русские революционеры разных мастей. Прежде, чем поступить в Берлин, они пролежали в русской миссии, и странно, что их не отослали сразу же в Петербург, как и было положено, а почему-то переправили в Берлин. Можно предположить, что отправлявший сообщение знал — так наверняка оно дойдёт до Бока, имевшего прямой выход на премьера. Видимо, и передавалось оно в Берлин с надеждой, что не застрянет в недрах полиции, куда непременно должно будет попасть строго по инструкции.
Информация шла из агентурных источников.
Некий агент Н. передавал услышанный им важный разговор двух российских подданных, упоминавших имя русского премьера. Смысл его был примерно таков: от Столыпина отвернулись все партии в силу его диктаторских замашек, и даже государь, почувствовав его амбиции, перестал ему доверять, чего не делал ранее. В Петербурге идёт тайная война между премьером и двором, который давно уже не воспринимает Столыпина и ждёт не дождётся знака от государя, чтобы расправиться с надоевшим премьером. В сообщении была фраза, заставляющая обратить на полученное известие особое внимание о неприязни, которую Курлов питает к Столыпину: “...из указанного разговора явствует, что эта неприязнь может привести к авантюрным действиям Курлова, который способен прибегнуть к тем же решительным действиям, которые он применил в Минске в свою бытность там генерал-губернатором...”
В Минске генерал-губернатор Курлов дал солдатам команду: “Пли!” Но тогда стреляли по бунтовщикам, по рабочим, здесь же цель была иной — дворянин, потомок известного рода, министр, глава правительства, правая рука царя. В это нельзя было поверить. И один из собеседников не верил, а другой уверял, что такое вполне возможно, если за дело возьмётся Курлов: “Он сможет пойти на любую подлость, лишь бы получить портфель министра и благосклонность приближённых к государю!”
Дипломат, передавший известие Боку, пожелал остаться неизвестным.
— Надеюсь на ваше слово сохранить моё имя в тайне.
И Бок сохранил. Видимо, потому, спустя много лет, садясь за воспоминания, его супруга, дочь Столыпина, постаралась скрыть имя агента и того дипломата, который оказал им бесценную услугу, выдав служебную тайну, рискуя тем самым своей карьерой и собственным именем.
Встревоженный Бок поделился новостью с супругой.
— Надо срочно передать всё отцу, — решила Мария.
— Да, немедленно выезжаем в Петербург, иначе передать сведения невозможно.
— Насколько всё это серьёзно? — спросила Мария у мужа.
— Может быть, всё это неточно, много поступает в таких донесениях разной информации по нашей части. Но не придать ей значения мы не можем.
И они решили выехать в тот же вечер.
Существует и другая версия.
В папку для бумаг лейтенанта Бока кто-то вложил записку: офицер прусской полиции просил о срочной встрече. Удивительного в том ничего не было — в ту пору прусская полиция ещё доброжелательно относилась к русским и нередко делилась информацией.
Встреча состоялась.
— О нашем разговоре никто не должен знать, — предупредил немец.
— Даю вам слово, что всё услышанное мною сохранится в глубокой тайне.
— Речь идёт о донесении, полученном прусской полицией от своего агента.
— Разве оно имеет отношение к нашим делам? — спросил Бок, имея в виду интересы своей службы.
— Да, господин Бок, оно имеет отношение и к русским делам, и к вашим личным. Выслушайте меня только внимательно.
— Разумеется, — заверил Бок, ожидая, как и было ему обещано, чего-то сверхинтересного. Не стал бы офицер прусской полиции, с которым он был только знаком и не имел никаких отношений, настаивать на безотлагательной встрече из-за пустяка.
— Так вот, господин Бок, нашей полицией получено известие о том, что некий русский, прибывший в Ковно, ищет связи с контрабандистами и людьми из криминального мира, чтобы подготовить и совершить налёт на богатое имение, где можно будет украсть золото и изрядную сумму денег. Мы установили, на какое имение готовится налёт. Это имение вашего тестя. Но это не просто ограбление, а прикрытие. Настоящая цель — изъятие из имения каких-то важных документов, потому что организатор акции не слишком похож на простого грабителя, а представляется нам сотрудником вашей тайной службы. Кстати, он уверенно даёт гарантию налётчикам в полной безнаказанности в случае, если русская полиция их задержит. Гарантирует безопасность и возможность укрыться на территории Германии. Мы также имеем информацию, что налётчики должны будут оставить следы, которые приведут полицию к русским социалистам. Их позже и обвинят в дерзком ограблении. Но это ещё не всё...
Бок, молча слушавший немца, не выдержал:
— А что может быть ещё? Разве этого мало!
— Да, господин Бок, к сожалению, не всё, — повторил офицер. — Главная задача состоит не в том, чтобы украсть ценности, а в том, чтобы наследить — похитить какие-то бумаги, которые могут быть преданы гласности и очернить господина Столыпина в неблаговидных делах. В этом замысел провокации.
Бок, понятно, стал задавать вопросы, которых не мог не задать. В первую очередь его интересовало, кто может стоять за спиной этого таинственного человека, появившегося в Ковно и готовящего дерзкий налёт.
— Не знаю, — честно ответил офицер. — Я передал вам всё, что мне известно на этот час. Возможно, завтра мне станет известно и ещё что-то, но по опыту своей работы я знаю, что второй утечки информации в таком деле может больше и не быть. Подобные секреты редко выплывают наружу, особенно тогда, когда они касаются крупных личностей.
— Выходит, что цель налёта не ценности, а какие-то бумаги, имеющие важное значение для обеих сторон?
— Выходит, что так. Поэтому информация и заинтересовала прусскую политическую полицию, и возможно, она будет передана в ваш департамент полиции.
Чувствовалось, что немец не был расположен обсуждать тему, а хотел ограничиться лишь передачей информации.
— Вы упомянули пограничную стражу... Неужели организатор провокации имеет связи с пограничной стражей и надеется в нужный момент получить от неё помощь?
— Мне кажется, что человек этот представляет интересы каких-то влиятельных лиц в русской полиции и потому имеет выход на пограничную стражу, — ответил немец. — Потому в нашем руководстве колеблются, стоит передавать подобное сообщение русской стороне или нет. Может быть, не нужно нам лезть в ваши дела?
Бок сказал уверенно:
— Нужно! Вам следует передать эту информацию по официальным каналам, и немедленно! Что касается меня лично, то я постараюсь довести её до известного вам лица. Ваше имя останется в тайне.
— Я надеюсь. — Немец считал, что выполнил свой долг, передав важное сообщение Боку.
Он долго не решался сказать главное, и Бок это чувствовал, но потом, когда их разговор состоялся, когда они поняли друг друга и были даны гарантии сохранения тайны, сказал то, что, может, и не хотел вначале говорить.
— Объясню вам, почему в донесении упоминается пограничная стража и почему мои руководители колеблются, стоит передавать ли вам информацию? Дело в том, что ваша стража подчинена генералу Курлову, а он, и это в Берлине хорошо известно, близок к самому императору. Мои руководители опасаются трений между нашими императорами. Наш министр, например, не горит желанием раскрыть это дело. Кто знает, как дальше сложатся наши отношения? Не будем же мы их омрачать.
— Простите меня за откровенность, — сказал Бок, — почему же вы пошли на такой шаг, который может вам дорого стоить? Ведь передача такой информации грозит и вашей карьере?