“История о цепких лапах охранки, схвативших Богрова, выдумка. Богров служил охранке и в Киеве, и в Петербурге столько, сколько хотел. В своём выборе он был свободен. Был он свободен и в своих перемещениях, никто его на цепочке не держал. Потому можно считать правдивыми показания фон Коттена во время следствия — ввиду бессодержательности сведения агента не записывались и дневник его агентурных сведений не заводился, а так как он не вошёл в организацию, то встречи с ним проходили не на конспиративной квартире, а в гостинице “Малоярославец”.
В свободное время в период зимы 1910—1911 года Богров занимается не выполнением задания охранки и поисками тайных адресов, а посещает скачки, театры, играет в карты. Его видят в женском обществе. Нет, это не разгул, но нередкое времяпрепровождение в увеселительных заведениях. Всем, кто интересовался причиной его отречения от политической жизни, он отвечал: “Она меня перестала интересовать”. Рассуждения о том, что Богров приехал в столицу, чтобы совершить покушение на Столыпина, лишено каких бы то ни было оснований”.
Завершив петербургский период жизни, Богров возвратился домой. Он хотел, чтобы его на какой-то период забыли — его забыли. Он хотел, чтобы улеглись страсти, связанные с последними арестами в городе, — они улеглись. Решив, что опасность миновала, он потащился под домашний кров.
Родители были рады возвращению сына.
Отец интересовался его дальнейшими планами. Дмитрий их не скрывает:
— Хочу побывать во Франции. Вы же знаете, это моя давнишняя мечта — посмотреть страну, пожить в Париже.
— А потом? Что ты намерен делать после поездки?
Оказывается, сын намерен вернуться в контору Крупнова.
— Я допустил ошибку, что ушёл от него. Приеду и вновь возьмусь за дело, вот увидишь. Даю тебе слово.
Как верят отцы обещаниям своих детей! Словно сами не были юными и не давали горы обещаний своим родителям.
— Хорошо, отправляйся, — сказал Богров-старший.
22 декабря 1910 года Дмитрий покидает Киев и отправляется в Ниццу. По его словам, чтобы отдохнуть и развеяться. Мать, нежно любящая сына, заверяет, что они с отцом приедут к нему, чтобы вместе провести дней десять.
— Буду только рад, — ответил сын.
Он планировал вернуться в Киев и заняться делами в середине января, а вернулся в феврале. Всю зиму провёл в Ницце, куда, как и было обговорено, приехали родители. Ездил в Монте-Карло, играл в казино, вёл беззаботный образ жизни, от которого даже располнел. Матери таким он понравился. Она любила упитанных детей, потому что детство провела в бедной семье, терпела лишения и унижения. Это потом в её дом пришёл достаток, а до замужества она со своими сёстрами и братьями не видела ничего хорошего.
Детские впечатления всегда самые яркие.
Встреча
В первых числах марта 1911 года Лятковский позвонил в квартиру своего бывшего однокашника по университету, что находилась в доме № 1 по Бибиковскому бульвару. Дверь открыла горничная.
— Вам кого?
— Дмитрия Григорьевича.
— Подождите здесь, я доложу хозяину.
Через минуту из комнат вышел сам Дмитрий Григорьевич, который удивился незваному гостю. Он не ожидал увидеть Лятковского у себя в доме.
— Ах, это вы, — протянул он.
Гостю сразу бросилось в глаза, что хозяин квартиры не по годам поседел, но он нисколько не удивился — нервы, волнения...
— Рад, что вы зашли, — спохватился Богров. — Проходите, поговорим.
— Поговорим, — ответил Лятковский.
В кабинете уселись к письменному столу, стоявшему у окна. Вначале разговор был сух, отрывист, односложен — не клеился оттого, что каждый относился к своему собеседнику настороженно.
Богров понимал, что Лятковский явился неспроста, пришёл что-то выяснить или пронюхать своим чутьём подпольщика, которое ценили товарищи. Было ясно, что, выйдя из “Лукьяновки”, киевской тюрьмы, он хочет уточнить кое-какие детали, которые его, несомненно, волновали.
Потому Богров и взял разговор в свои руки. Он спросил у Петра, как он живёт после выхода из тюрьмы, вспоминал товарищей, назвал имена и, конечно, интересовался, где они сейчас, чем занимаются. Вопросы были вроде обыденные — что да как. Больше расспрашивал о Тыше, словно знал его давно и очень о нём тревожился.
О местожительстве своего друга Лятковский Богрову не сказал, хотя адрес его знал и даже с ним переписывался.
— Давно его не видел. Потерял все связи, — ответил он неохотно.
А потом разговор, естественно, перешёл к делам организации. И сам Богров затронул весьма щекотливую для него тему.
— Понимаете, многие говорят о том, что их предал Богров, и даже судачат о моём сотрудничестве с охранкой. Распускается слух, что, дескать, Богров провокатор. Больно, скажу я вам, сознавать, что опровергнуть эти слухи никак не можешь. Не можешь каждому накинуть платок на роток...
— Но вы прекрасно понимаете, что дыма без огня не бывает. Товарищи подозревают вас неспроста, видно, вы сами дали для того повод, если у них появились сомнения.
— Невиновность свою доказать не всегда просто. Мне остаётся только отвергать лживые обвинения, а верят мне товарищи или нет, это их дело. Совесть моя чиста — это точно.
— Может, вы и правы, Дмитрий, но как понять провал на квартире, где взяли меня и других товарищей?
Богров занервничал, но старался держать себя в руках.
— Я тоже думал об этом, Пётр. А потом пришёл к выводу, что во всём виноват тот самый грузин — студент, который и предоставил нам свою квартиру на Крещатике для конспиративного собрания. Кто мог нас выдать? Вы и товарищи не знаете, что он через свою квартирную хозяйку знаком с самим Кулябко. Остальное, думаю, вам ясно.
— Нет, подождите, мне ничего не ясно. Вы хотите сказать, что квартира та была присмотрена охранкой, и когда нас туда приглашали, то заманивали в ловушку?
— Да, разумеется, — сказал Богров. — Так оно и было на самом деле.
— А откуда вы об этом узнали, Богров? — спросил Лятковский. — Об этом ведь никто не знает.
— Странно вы рассуждаете, Пётр. Товарищи предполагают, что я предатель, некоторые даже утверждают, что факт этот доказан, хотя у них на то нет никаких оснований, а узнать о том, что хозяйка квартиры связана с Кулябко, не могут? Хороши же расследователи.
И Богров стал говорить о том, что товарищи, не разобравшись в его действиях, следили за ним и собирались его убить, и лишь благодаря чистой случайности он избежал смерти.
— Смотрите, как я поседел... Я сознательно ушёл от политической работы. Не могу заняться и общественной работой. Я помощник присяжного поверенного, но выступать не могу: моё имя опозорено. А что бы вы на моём месте сделали?
— Реабилитируйте себя, — посоветовал Лятковский.
— А каково мнение других товарищей? Ведь вы наверняка пришли от них...
— Нет. Я ими не уполномочен говорить об этом деле, я говорю о своей точке зрения. Но они, думаю, будут со мной солидарны.
Богров прервал собеседника:
— Итак, вы все требуете от меня реабилитации, значит, не сомневаетесь в моей провокации?
Лятковский в ответ сказал, что реабилитации от него ни он, ни его товарищи не требуют, а совет он даёт такой лишь для того, чтобы Дмитрий вернул себе душевное равновесие, которое, по его же словам, в последнее время потерял.
Богров неожиданно рассмеялся:
— Так вот пойти и сейчас на перекрёстке убить первого встречного городового? Это ли реабилитация?
Лятковский промолчал.
— Скажите мне, — продолжал Богров, — какой же мотив побудил меня служить в охранке? Что говорят по этому поводу товарищи? Деньги? В них я не нуждаюсь. Известность? Но никто из генералов от революции по моей вине не пострадал. Женщины? — И, пожав плечами, он замолчал.
Разговор иссяк. Чувствуя неловкость продолжения его, Лятковский подошёл к книгам, расставленным на этажерке. Взял журнал “Былое”, пролистал.
Богров сказал:
— Если хотите, можете взять почитать. — И тут же заметил, что эта книга для него весьма ценна, так как по ней он знакомится с настоящими революционерами и учится той поразительной конспирации, которой они себя окружают. И неожиданно Дмитрий вернулся к теме разговора: — Вы говорите — реабилитировать себя? Как это возможно? Товарищи хотят от меня героического поступка? Только убив Николая, я буду считать, что реабилитировал себя. Так выходит. ..
Лятковский его перебил:
— Да кто же из революционеров не мечтает убить царя?
— Нет, — сказал Богров, — Николай — ерунда. Николай — игрушка в руках Столыпина. Ведь я — еврей, убийством Николая вызову небывалый еврейский погром. Нет, лучше убить Столыпина. Благодаря его политике задушена революция и наступила реакция.
— Нельзя быть таким наивным, чтобы не знать, как трудно добраться сквозь толщу охраны и до Николая, и до Столыпина, — усмехнулся Лятковский. — Это не под силу одному человеку, для этого нужна целая организация боевиков. Я лично готов принять участие в ней и, если понадобится, даже подыскать стойких и решительных товарищей.
— Я не хотел бы состоять в такой организации, — заметил Богров, — потому что если случится провал, то товарищи сделают из него очередное доказательство моей провокации. Им везде мерещится предательство. Я буду действовать один.
— Вы хотите добраться до Столыпина?
— Да, хочу. Пока не знаю, как это сделать, но что-нибудь придумаю, чтобы обмануть охрану.
— Но ведь Столыпин недосягаем. Даже эсеры никак не могут к нему подобраться, — заметил Пётр.
— Осенью в Киеве будут манёвры, будет и Столыпин. Я до него доберусь.
— Как?
— Через мои связи с киевскими кругами.
Похвальбой сказанное не выглядело. Всем товарищам было хорошо известно, что отец Богрова был в Киеве человеком не только богатым, но и уважаемым, и у него были, действительно, обширные связи в местном обществе.
— Вы и товарищи ещё обо мне услышите, — заверил Дмитрий.