Столыпин подозвал своего министра финансов, но врач, стоявший возле постели, настаивал на абсолютном покое.
— Нет, я хочу переговорить с Владимиром Николаевичем, — попросил Столыпин.
— Вам нельзя говорить, — сказал подошедший Коковцов. — Доктора, посовещавшись, возложили на меня обязанности диктатора, и теперь без моего разрешения никого пускать к вам не будут, и вы сами должны подчиниться моей власти.
В клинике толпилось много народа, все хотели знать, что с премьером, горели желанием помочь ему. Что они, бедные, могли сделать?
Один из докторов обратился к Коковцову с просьбой удалить высокопоставленных лиц, воздействовать на которых медики не могли.
— Господа! — воскликнул министр финансов. — По решению докторов помещение должно быть освобождено. Прошу всех выйти!
В два часа ночи врачи высказались определённо: пока ни к каким действиям они приступать не будут, все свои решения переносят на утро. Главная задача сейчас поддержать больного. В первую ночь возле раненого были лейб-медик Боткин, профессора Оболенский, Волкович, Афанасьев и несколько врачей, известных в городе.
Профессор хирургии Киевского университета Н.М. Волкович, обсуждавший с коллегами вопрос, удалять пулю или повременить, настаивал на исследовании.
Исследование показало, что пуля, пронзив печень спереди назад, остановилась под кожею спины, справа от позвоночника. Медики пришли к единодушному выводу: судя по направлению пулевого канала, ни крупные кровеносные сосуды, ни кишечник не затронуты, и потому раны печени не нуждаются в сиюминутном вмешательстве. Решили выждать.
— Поражённая печень не требует немедленного оперативного пособия, — заключил Волкович. — В данный момент пуля не представляет большой опасности, а если так, то для чего подвергать больного мучениям?
— Пожалуй, вы правы, — подытожил профессор Рейн.
Ночью пульс больного резко упал — возобновилось внутреннее кровотечение. Был момент, когда профессор Рейн не прощупывал пульса, и казалось, что близка развязка.
— Мы теряем больного, — сказал Рейн.
Срочно впрыснули камфору и ввели физиологический раствор — больному стало легче.
Остальная часть ночи прошла благополучно.
Утром 2 сентября состояние Столыпина было вполне удовлетворительное.
— Кажется, пронесло, — заметил Рейн.
Столыпин пожелал причесаться. Ему поднесли зеркало, и он левой рукой привёл в порядок усы.
— Странно, — заметил Пётр Аркадьевич, — но мне хочется есть.
Медики не скрывали своей радости: аппетит больного лучший признак его удовлетворительного состояния.
— Я очень вам благодарен, Георгий Ермолаевич, — сказал Рейну Столыпин, — что вы остались со мной, а не поехали сопровождать государя в Овруч, ведь вы представитель Волынской губернии, а государь отправился в ваши края...
— Мне думается, место врача сейчас рядом с вами.
— Спасибо. — Столыпин посмотрел на потолок, а потом перевёл взгляд на двери. — Хорошо, что мы с вами одни... С вами я могу быть откровенен... Вам могу довериться... Вы знаете, на что я обратил внимание, когда увидел террориста? На быструю смену выражений его лица — и страх, и волнение, и вместе с тем, как мне показалось, сознание выполненного долга.
А может, Петру Аркадьевичу всё это показалось? Может, никакого сознания выполненного долга и не было, а на лице проступало иное выражение, которого он не понял?
Выйдя из клиники, Коковцов отправился к генералу Трепову, которого нашёл в подавленном состоянии.
— Беда не приходит в одиночку, — сказал Трепов. — За этими выстрелами последовало эхо.
— Что случилось? — вздрогнул Коковцов. — Какие ещё неприятности? Самая большая уже произошла.
— Вот, Владимир Николаевич, ознакомьтесь, — и генерал показал министру донесения киевского полицмейстера и начальника охранного отделения о волнениях в городе. — Дело в том, что стрелявший Богров — еврей, и Кулябко сообщает, что пахнет погромами. Это ужасно! Если вспыхнут погромы, мы не сможем их предотвратить!
— Почему же?
— В городе мало войск, Владимир Николаевич, ибо все войска ушли на манёвры, и Кулябко докладывает, что полиции и жандармов совершенно недостаточно, чтобы удержать погромщиков — людей не хватает даже для несения нарядов! Это просто возмутительно!
— Надо принимать меры.
— Я не знаю, что мне делать, — признался Трепов. Было видно, что он совсем растерян и боится принимать решения.
— Приму их я, — сказал Коковцов, позвонил помощнику командующего войсками округа генералу барону Зальцу и предложил немедленно вызвать в город кавалерию, ушедшую на манёвры, чтобы к утру она была в Киеве.
— Это невозможно, — ответил Зальц. — Я не имею права вызывать кавалерию с манёвров, на которых будет присутствовать государь. Всё уже спланировано, и вносить изменения в этот план невозможно.
— Хорошо, барон, я это сделаю за вас, как член правительства. Только скажите мне, сколько понадобится сил, чтобы избежать погромов?
Зальц сказал:
— Полка три, на мой взгляд, хватит.
И Коковцов принял решение:
— Как заступивший в должность главы правительства, я прошу вас сделать такое распоряжение под мою ответственность. Телеграмму отправьте сейчас же.
А город не спал, бурлил. Особенно Подол — знаменитый район, выходящий на Днепр, застроенный домами и мазанками евреев.
Среди евреев было невообразимое волнение. Всю ночь они укладывали свои пожитки, вынося их из домов, покидая квартиры, и в темноте ночи шли на железнодорожный вокзал, чтобы с утренними поездами покинуть родной город. Не все могли втиснуться в вагоны, и огромная масса, как разворошённый неожиданным вторжением улей, гудела на привокзальной площади. Толпы людей расположились здесь, разбив свои бивуаки.
А утром на запруженных евреями улицах появились казаки. Цокот подков рассыпался по мостовым, как выброшенные разом гвозди. Паника начала утихать.
В девять часов утра второго сентября Коковцов приехал в клинику Маковского. Столыпина он застал в бодром состоянии, хотя было заметно, что страдания его усилились.
— Хорошо, что вы пришли, — медленно произнёс он. — Я хочу попросить вас разобрать бумаги в моём портфеле и самое спешное доложить государю...
Чувствовалось, что ему трудно говорить.
— Хочу повидать Курлова... поговорить с ним наедине...
— Я попросил бы вас этого не делать, — сказал Коковцов. — Ведь врачи не разрешают, необходим покой...
— Может быть, вы правы... Тогда я прошу вас...
Коковцов понял: Пётр Аркадьевич, очевидно, хотел вызвать в Киев жену, — и сам пришёл на помощь своему начальнику, спросив, не желает ли он, чтобы приехала Ольга Борисовна.
— Да, да, — подхватил Столыпин. — Я как раз думал об этом...
Коковцов тут же написал текст телеграммы, показал её Столыпину, и тот одобрительно кивнул.
— Знаете, Владимир Николаевич, а ведь с приездом Ольги Борисовны у вас такой сильной власти уже не будет...
Он ещё пытался шутить.
Перед обедом в клинику приехал генерал Курлов.
— Не выражал ли Пётр Аркадьевич желания меня видеть? — осведомился он.
Врачи не разрешили ему посетить больного.
Тогда Курлов попросил Коковцова выслушать его, и они прошли в отдельную комнату на первом этаже, где министр устроил себе временную приёмную. Здесь между ними состоялся разговор, о котором Курлов почему-то позже не вспоминал, ограничившись общими фразами.
— Так как вы приступили к исполнению обязанностей председателя Совета министров, — начал Курлов, — то не угодно ли, чтобы я немедленно подал в отставку, ибо, при возложенной на меня обязанности руководить всем делом охраны порядка в Киеве, вы можете считать меня виновным в случившемся.
— Я не считаю нужным обсуждать в данную минуту степень виновности кого-либо в происшедшем. Всё будет в своё время выяснено следствием. Что же касается решения об увольнении кого бы то ни было из чинов министерства внутренних дел в административном порядке, оно будет зависеть от лица, которое государю императору угодно будет назначить на должность министра.
Коковцов всегда говорил витиевато, но доходчиво, и Курлов понял, что решать этот вопрос Коковцов скоропалительно не будет — ведь он сам ещё не утверждён государем на первую должность в правительстве. Хорошо зная характер министра финансов, Курлов и поднял вопрос о своей личной ответственности, он был умным и изворотливым человеком. Не зря же его называли хитрым лисом.
И Коковцов произнёс фразу, которую генерал хотел услышать:
— Вы должны исполнять обязанности, возложенные на вас высочайшей властью, до отбытия его величества из Киева, ведь они на вас были возложены ранее прискорбного события.
Довольный Курлов покинул клинику.
“Вчера общим собранием членов суда помощник присяжного поверенного Д. Богров (Мордка Гершов) исключён из адвокатского сословия. Бывший патрон его прис. поверенный Крупнов уже раньше несколько раз просил совет исключить от него Богрова, который судебными делами не хотел заниматься”.
“Бюллетень о состоянии здоровья председателя Совета Министров Столыпина от 2-го сентября.
12 час. дня. Констатированы две огнестрельные раны — одна в правой половине груди, другая в кисти правой руки. Входное отверстие в груди находится в области 6-го межрёберного промежутка, внутри от сосковой линии: выходного отверстия нет, пуля прощупывается сзади, под 12-м ребром в расстоянии 3-х поперечных пальцев от линии остистых отростков. Ранение в первые часы сопровождалось значительным упадком сил и сильными болями, которые министр переносил стоически. Первая половина ночи проведена тревожно. К утру наступило улучшение. Температура 37, пульс 92.
Академик Рейн. Проф. Волкович. Проф. Малков. Проф. Яновский. Д-р Афанасьев. Пр.-доц. Дитерихс".