“Допрос П. А. Столыпина.
Киев, 3 сентября. В лечебнице, где помещается раненый председатель Совета Министров, был следователь по особо важным делам Фененко. Следователь подробно допросил П.А.Столыпина о моменте покушения на него Богровым. Показания министра записаны судебным следователем и скреплены подписью раненого министра”.
В двенадцать часов дня в Михайловском соборе было назначено молебствие об исцелении раба Божьего Петра. В собор съехалась вся знать — петербургские чиновники, земские представители, собравшиеся в Киеве. Из царской семьи не было никого. Удивительно, но даже из ближайшей свиты государя не явился ни один человек.
Позже об этом долго рассуждали в кулуарах, пытаясь понять: сообщили ли, кому следует, о молебне или никто не получил на то разрешение от своего начальства? Странная, конечно, случилась история, непонятная.
А ещё более странный эпизод произошёл в соборе, когда в нём появился Коковцов. Один из членов Государственной думы как-то небрежно обратился к нему:
— Вот, представился прекрасный случай ответить на выстрел Богрова хорошеньким еврейским погромом, а теперь этот случай упущен, потому что вы изволили вызвать войска для защиты евреев.
Коковцов рассердился и громко, чтобы все слышали, отчитал наглеца:
— Да, верно, я вызвал военную силу, чтобы защитить невинных людей от злобы и насилия, и я возьму на себя ответственность перед государем и перед своей совестью. Вам же могу только возразить, что в храме Христа, завещавшего нам любить ближнего, вы не нашли ничего лучшего, как сожалеть о том, что не пролита кровь невинных!
После молебна Коковцов разослал всем губернатором телеграммы, открыто, без шифра, требуя предупредить погромы. В ней была и такая фраза: “В выборе мер прибегать по обстоятельствам ко всем допустимым законом способам до употребления в дело оружия включительно”.
Текст отправленной телеграммы он привёз к государю. Николай II был спокоен. Прочитав текст, он одобрил телеграмму. Правда, посетовал, что полкам, вызванным в город, конечно, неприятно не быть на смотру после манёвров.
— Какой ужас за вину одного еврея мстить ни в чём не повинной массе, — грустно произнёс российский император.
Коковцов предложил ему вызвать телеграфом из-за границы товарища министра внутренних дел Крыжановского.
— Есть ли такая необходимость? — пожал плечами государь. — Для чего?
Коковцов развил свою мысль:
— По мнению врачей, Столыпин болен серьёзно. Во всяком случае, он выведен из строя надолго, и полагаю, что именно Крыжановскому следует поручить управление министерством — это по правилам старшинства. Кроме того, из обстоятельств видно, что Лыкошин на роль управления не годится, а Курлов уже первыми следственными действиями настолько скомпрометирован своими непонятными действиями при покушении на Столыпина, что едва ли вообще сможет остаться на службе.
— Почему вы обвиняете Курлова? — удивился Николай II.
— Потому что он отвечает за охрану, а преступник проник в театр. Я буду постоянно информировать вас, ваше величество, о ходе следствия.
— Что касается Крыжановского, — заметил царь, — то я не имею оснований доверять ему и потому не могу назначить министром внутренних дел, ибо мало его знаю. Без этого условия мне трудно решиться на такое назначение.
— Я не предлагаю назначить его министром, — сказал Коковцов. — Речь идёт о необходимости поручить кому-либо временно управлять министерством, потому что каждый из товарищей министра ведает своей частью, а общее руководство лежит на Петре Аркадьевиче. Назначение может произойти только тогда, когда решится участь Петра Аркадьевича...
— Кстати, как он?
— По-видимому, шансов на выздоровление у него всё меньше. За ночь выяснилось, что внутренние органы сильно пострадали.
— Я узнаю и тут ваш обычный пессимизм, — сказал Николай II, — но уверен, что вы ошибаетесь. Пётр Аркадьевич поправится, только не скоро, и вам долго придётся вести работу за него.
Второго сентября, во второй половине дня, никаких улучшений у больного не произошло, — так написал видный советский историк. Но это было не так. По мнению трёх врачей, дежуривших возле раненого Столыпина, в течение 2 сентября состояние его считалось удовлетворительным — внутреннее кровотечение остановилось, пульс и температура были нормальны, и медики полагали, что первые последствия ранений счастливо ликвидированы.
“Профессор Г.Е. Рейн считал, что после благополучного ликвидирования первичных последствий ранения явилась надежда на возможность выздоровления раненого, о чём и было доложено государю. Первые сведения о том появились в печати. Но, как известно, раны в полость живота самые тяжкие и опасные. В этом случае предстояло заживление раны печени и брюшины, чреватое всякими осложнениями. В тех случаях, когда рана заражена частицами одежды, занесёнными пулею в глубину пулевого канала, всегда предстоял воспалительный процесс, более или менее тяжкий и опасный для жизни, в зависимости от силы и характера инфекции”.
Узнав о ранении мужа, Ольга Борисовна первым делом дала профессору Цейдлеру телеграмму в столицу с просьбой срочно выехать в Киев.
Не все обратили внимание на чёткий поступок жены Столыпина, посчитавшей, что первым делом в Киев надо направить опытного хирурга, своего человека, которому можно довериться.
Третьего сентября, утром, в Киев из Петербурга прибыл известный хирург профессор Цейдлер. Осмотрев Столыпина и выслушав коллег, он не высказал никакого мнения, но оптимизма не выразил, и это склоняло к мысли, что смотрел он на ход болезни мрачно. Цейдлер сказал только:
— Пулю всё же надо доставать.
С профессором Цейдлером медики не спорили. Все знали, что его боготворит семья Столыпина. Он пользовал детей премьера после взрыва на Аптекарском острове, ему доверяли, с его мнением считались.
Цейдлер сам удалил пулю, и Рейн показал её Столыпину. Обычно раненые, увидев подобный осколок, радуются — удаление пули внушает им оптимизм. Но Пётр Аркадьевич радости не выказал.
3 сентября ему стало хуже.
Возле него, как и в предыдущие сутки, находились профессор Волкович и четыре врача, нёсшие дежурство по очереди круглые сутки.
— Мне кажется, что появились признаки воспаления брюшины, — встревоженно заметил Рейн.
— Да, вполне возможно септическое заражение организма, — ответил Цейдлер. — Это очень плохо.
В первые же дни после покушения в Киев приехали родственники Столыпина, братья Ольги Борисовны Алексей Борисович и Дмитрий Борисович Нейдгардты, сенаторы. Нейдгардты обратились к Коковцову с просьбой, не теряя времени, поручить следствие ответственному лицу, желательно сенатору, но ни в коем случае не министерству внутренних дел и не прокуратуре. Их поддержал министр юстиции Щегловитов, примчавшийся в Киев.
Остановились на кандидатуре Трусевича, решив, что тот когда-то был директором Департамента полиции и секретную службу знает лучше всех сенаторов.
“Бюллетень о состоянии здоровья председателя Совета министров от 3 сентября, 10 час. утра.
В состоянии здоровья статс-секретаря Столыпина наступило некоторое улучшение, температура 37,0, пульс 88, дыхание 24, сон удовлетворительный; боли и тошнота меньше. При настоящем течении болезни в оперативном вмешательстве надобности не встречается.
Проф.: Рейн, Цейдлер, Волкович, Малков, Яновский, прив.-доц. Дитерихс, доктор Афанасьев”.
Утром четвёртого сентября приехала жена Столыпина. На вокзале её встречал Коковцов, он и привёз её в клинику.
“С минуты приезда Ольги Борисовны Столыпиной я стал проводить в лечебнице несколько меньше времени, хотя ежедневно не менее трёх раз бывал там. Мои нервы от переживаемых тревог и полной бессонницы по ночам — я всё ждал телефонных звонков из лечебницы — были крайне напряжены. С утра до ночи я получал сведения о ходе следствия, всё более и более укреплявшие меня в том, что никакой организации в охране не было и что худшие последствия могли произойти, если бы только было желание их причинить, и, кроме того, мне приходилось принимать множество всякого рода людей, добивавшихся свидания со мной”.
“При больном безотлучно находится его супруга, там же находится и секретарь П.А. Столыпина г. Граве, разбирающий поступающую почту и телеграммы. Столыпин и его супруга получают тысячи телеграмм. Личный доступ к больному совершенно закрыт. Двери главного входа закрыты и охраняются полицией”.
“Киев. 5 ч. 34 м. дня. Из достоверных источников сообщаю: в своё время П.А. Столыпин сказал в известной речи в Государственной думе и затем подтвердил в циркуляре, что так называемыми “сотрудниками” можно пользоваться только для получения сведений о замыслах революционеров, но ни в коем случае не употреблять их для целей охраны. На этой точке зрения П.А. Столыпин стоял очень твёрдо. Возникает недоумение, каким образом после этого Богров, бывший именно “сотрудником”, мог очутиться в театре в роли охранника”.
“Киев, 4 сентября. В общем состоянии здоровья статс-секретаря П.А. Столыпина наступило некоторое ухудшение. По словам врачей, никаких оснований для серьёзных опасений теперь, однако, нет”.
Но это в первом сообщении. Во втором — информация иная:
“Явление воспаления брюшины продолжается. Температура 36 гр., пульс — 116-120, дыхание 28. Положение очень серьёзное”.
Состояние Петра Аркадьевича становилось всё хуже и хуже.
От дворцового коменданта последовало сообщение: клинику намерен посетить государь, и потому пребывание в ней посторонних лиц нежелательно.