На дверях висели тяжёлые замки. Мы шли мимо них, направляясь в угол, откуда узенькая лестница вела наверх. Она была так тесна, что пройти по ней мог только один человек, да и то если он шёл бочком.
Поднялись и мы, и перед нами оказалась очередная дверь. Краевед сказал мне:
— В тот год она была окована железом... Здесь и держали Богрова. В этой секретной камере пребывали самые важные преступники... А теперь пройдём с вами в самую большую камеру капонира, туда, где проходил суд над Богровым.
Накануне суда, 8 сентября, Богрову вручили обвинительный акт.
— Ознакомьтесь, — сказали ему.
Богров попросил карандаш и бумагу.
— Для чего? — спросил тюремщик.
— Я хочу дать важные сведения.
— Не положено, — ответил тот и закрыл дверь, выпуская из камеры офицера военного суда, передавшего акт.
И засов камеры с резким лязгом задвинулся.
Заседание военного суда проходило в камере второго этажа. Сюда доставили стулья и самый большой стол, какой только могли пронести по коридору. На стол постелили красное сукно. За ним разместился суд: генерал Рейнгартен, полковник Акутин, подполковник Мещанинов, подполковник Кравченко и подполковник Маевский. Председательствовал генерал Рейнгартен. Обвинителем выступил прокурор киевского военного суда генерал Костенко. Секретарём был Лесниченко.
Адвокатов не было — Богров от защиты отказался.
В камеру, которую во многих публикациях авторы почему-то называют “залом заседаний” и “залом суда”, допустили исключительно представителей высшей администрации и судебной власти. В документах находим имена тех, кто попал в этот “судебный зал”, — министр юстиции И.Г. Щегловитов, киевский генерал-губернатор Ф.Ф. Трепов, командующий войсками Н.И. Иванов, киевский губернатор А.Ф. Гирс, прокурор судебной палаты Чаплинский, прокурор окружного суда Брандорф, судебный следователь по особо важным делам В.М. Фененко, комендант крепости Медер, губернский предводитель дворянства Куракин, Алексеев, Зальц и другие. Всего около двадцати человек — об этом свидетельствуют документы.
Заседание началось в четыре часа дня. Проходило оно при слабом свете керосиновой лампочки, которую заранее принесли тюремщики. Богрова доставили в суд под конвоем. На нём осталась та же одежда, в которой он был в театре, — фрачная пара, но манишка, манжеты и галстук отсутствовали. Было ясно, что их изъяла стража, чтобы обвиняемый не смог совершить самоубийство. Такова была тюремная инструкция — не оставлять арестованному никакого шанса уйти от судебного разбирательства.
Обвинительный акт был написан на трёх листах, но прокурор читал его минут тридцать. Он мог прочитать текст и быстрее, но, как многие прокуроры, выступающие с обвинением, не мог отказать себе в удовольствии провести всё чинно и торжественно, ибо ему представился необычный случай — он обвинял убийцу главы правительства.
Прочитав обвинение, генерал Костенко удовлетворённо посмотрел на председательствующего, окинул взглядом членов суда, сидевших с ним рядом.
— Приступаем к допросу свидетелей, — объявил председатель суда.
Свидетелей оказалось всего семеро, хотя суд вызвал двенадцать человек. Среди неявившихся были сановники, на глазах которых ранили Столыпина. Их показания, данные следствию, на суде не зачитали, кроме одного.
Допрошен был только Кулябко.
— Допрашивать остальных не имеет смысла, — решил генерал Рейнгартен.
Приступили к допросу Богрова. Суд хотел знать, как происходило всё на самом деле.
— Я прошу, чтобы господин Кулябко остался здесь во время моего показания, — сказал Богров.
— Ваше желание суд удовлетворяет, — произнёс председатель, и Кулябко остался.
Богров рассказал, как он морочил охране голову. Он повторил всё то, что уже сказал во время следствия, ничего нового не прибавил.
Ему задавали вопросы. Естественно, все они сводились к самому главному: как к нему попал билет на торжественный спектакль.
— Билет мне передал Кулябко через филёра охранного отделения, — в который раз объяснял Богров. — Было это в восемь часов. О встрече с филёром Кулябко уведомил меня по телефону.
— Вы помните номер билета? — спросил кто-то из членов суда.
— Да, конечно, — ответил Богров, — и даже очень хорошо. Ряд восемнадцатый, номер билета... — Он сделал паузу, словно пытался его вспомнить, но потом назвал верную цифру.
И добавил деталь, на которую не обратило внимание следствие:
— Билет был выписан на моё настоящее имя, но с ошибкой в заглавной букве моего отчества.
— И по этому билету вы явились в театр?
— Да, я явился в театр и там встретил Кулябко. Я сообщил ему, что Николай Яковлевич по-прежнему находится на моей квартире и, по-видимому, уже обнаружил за собой наблюдение. Тогда Кулябко и попросил меня сходить домой и удостовериться, не вышел ли мой гость из дома. Господин Кулябко боялся его прозевать...
Богрову задавали вопросы, касающиеся действий Кулябко. Он отвечал спокойно, словно судили не его, а совершенно другого человека, все объяснения давал правдиво и искренне, и по его безразличному виду было видно, что сам суд его не слишком волнует.
Он был как бы равнодушен ко всему происходящему, и это равнодушие удивляло присутствовавших. О Кулябко он сказал несколько добрых слов, хотя до этого признался, что вначале хотел убить именно его и потому явился однажды к начальнику охранного отделения на квартиру, но пожалел его — тот так мирно выглядел в домашнем халате, так безмятежно, что рука на такого доброго человека у него не поднялась.
Судебное заседание длилось три часа.
Судьи совещались полчаса, не более.
Председательствующий объявил решение суда:
— Признать обвиняемого виновным по предъявленным обвинениям: по статье 102 — принадлежность к революционной партии — и по статье 279 — покушение на убийство. Исходя из вышеизложенного, приговорить Богрова к смертной казни через повешение...
Богров выслушал это так же спокойно, как до этого слушал все выступления.
— Господин судья, — обратился он к генералу Рейнгартену. — Не могли бы вы распорядиться, чтобы мне дали поесть. Кормят здесь отвратительно, — пожаловался он.
Генерал его просьбе не удивился, распорядился, чтобы просьба Богрова была удовлетворена.
Через час после приговора резолюция была объявлена в окончательной форме и тут же отправлена на утверждение командующему войсками Киевского военного округа.
От подачи кассационной жалобы Богров отказался.
— Малодушничать я не буду, — будто бы пояснил он.
Приговор по делу был утверждён командующим через 24 часа после объявления, а именно — в десять часов вечера на другой день, и сразу же был отправлен для исполнения.
Весьма существенная деталь: протокола не вели — так было записано в положении о военно-окружных судах, — и в этом случае исключения не сделали. Позже, когда в 1912 году комиссия Первого департамента Государственного совета расследовала деятельность должностных лиц, виновных в убийстве Столыпина, показания Кулябко восстанавливались по рассказам присутствовавших на суде.
Было судом вынесено и особое определение: преступное бездействие властей при исполнении возложенных на них обязанностей во время пребывания императора в Киеве со стороны товарища министра внутренних дел, шефа корпуса жандармов генерала Курлова, чиновника для особых поручений МВД, исполняющего обязанности вице-директора Департамента полиции Веригина, начальника Киевского охранного отделения подполковника Кулябко и полковника отдельного корпуса жандармов Спиридовича...
Казус, который так и не был замечен нашими историками, — в крепости не оказалось штатного палача, и для того, чтобы своевременно привести приговор в исполнение, надо было сыскать добровольца. Его нашли из числа местных заключённых.
— Первое моё условие, — сказал он, — чтобы после казни меня перевели в другую тюрьму и чтобы там никто не знал, что я был палачом.
Сидеть в камере “Косого капонира”, видно, было совсем горько, если арестант таким путём согласился поменять место своего заключения.
— А второе? — спросил у него тюремный начальник.
— Чтобы давали прогулку, — сказал он.
Ему ответили, что оба его желания будут исполнены.
— Надеюсь, что у вас не будет третьего желания, — заметил начальник, которого этот доброволец, по сути, выручал. Если бы он не согласился казнить Богрова, то пришлось бы вынесение приговора отложить, а это было запрещено всё той же инструкцией.
Инструкции во времена самодержавия строго соблюдали.
“В день казни Богров, беседуя в “Косом капонире” с раввином Алешковским, сказал:
— Передайте евреям, что я не желал причинить им зла, наоборот, я боролся за благо и счастье еврейского народа.
На упрёки Алешковского, что Богров своим преступлением мог вызвать еврейский погром, осуждённый резко ответил:
— Великий народ не должен, как раб, пресмыкаться перед угнетателями его.
Полагают, что перед казнью Богров хотел продолжить беседу с раввином и что-то передать через него еврейству".
Имя добровольного палача осталось неизвестным.
Жена Столыпина Ольга Борисовна, используя все свои связи, пыталась остановить скорый суд над убийцей, открыто подозревая, что в таком тёмном деле не мог действовать одиночка, а был заговор по расправе с её мужем, в котором, по её предположению, могли участвовать и весьма влиятельные особы. Она хотела тщательного расследования.
Впрочем, полного расследования требовали многие.
Быстрота следствия и казнь убийцы наводила на тревожные мысли.
Казнь состоялась в четыре часа утра на Лысой горе.
Очевидец писал: “К Богрову подошёл палач. В этот момент Богров обратился к присутствовавшим с просьбой передать его последний привет родителям. Затем палач связал ему руки сзади, подвёл к виселице. Надел на него саван. Уже под саваном Богров спросил: “Голову поднять выше, что ли?” Затем на шею Богрова была накинута верёвка. Он сам взошёл на табурет. В этот момент палач вытолкнул табурет из-под ног. Тело повисло. В таком положении, как требует закон, тело висело около пятнадцати минут. Палач снял петлю. Врач констатировал смерть. Труп положили в яму, засыпали и сравняли с землёй. Всё это в общем продолжалось около 45 минут”.