Летний кризис 1915 года вновь вывел Александра Ивановича на авансцену событий. В том году он стал председателем Центрального военно-промышленного комитета и, вопреки желанию царской семьи, членом Государственного совета. Год спустя, осенью 1916-го, Гучков со своими сторонниками М.И. Терещенко и Н.В. Некрасовым замышлял военный переворот. Но мощная волна революции свергла царский строй, и заговорщики не успели осуществить свои замыслы.
Вместе с Шульгиным Гучков вызвался отправиться в Псков к царю, чтобы вынудить его отречься от престола. Им тогда казалось, что это сможет спасти монархию и направить события в спокойное русло.
— Ледоход всё сметает на своём пути, — заметил тогда Шульгин. — Вам приходилось наблюдать, как взбухает на реке лёд? Он всё перетирает, что на нём... Устоять, Александр Иванович, при ледоходе просто невозможно.
Гучков видел не раз такую картину, когда ночью вдруг раздаётся тревожный треск, потом скрежет. В считанные часы река, покрытая ледовым панцирем, приходит в движение. А потом ледоход всё сметает. Ныне перед ними такая же ситуация — река спала, а теперь проснулась и понеслась, всё круша на своём пути. Но необходимо спасти положение, облагоразумить общество, иначе потомки их не поймут.
Политическая биография Гучкова, возможно, не всем хорошо известна.
Сын московского купца-старообрядца, он был крупным домовладельцем и промышленником, директором Московского учётного банка, членом правления товарищества газеты “Новое время”.
Окончив историко-филологический факультет Московского университета, он совершил рискованное путешествие в Тибет, был принят далай-ламой, с которым имел долгую беседу. Служил в Забайкалье, дрался на дуэли. Во время англо-бурской войны сражался на юге Африки на стороне буров, а потом махнул в Македонию, когда там вспыхнуло восстание против турецких поработителей. Воевал, разумеется, на стороне сербов, славян.
Во время русско-японской войны Гучков снарядил санитарный поезд, с которым отправился на Дальний Восток, но под Мукденом попал в плен к японцам.
Из плена он вернулся прямо в революцию.
Насилия не терпел. Крайние формы революции ему претили.
На ноябрьском земском съезде 1905 года он порвал с либералами-кадетами и их лидером П.Н. Милюковым и вместе с Д.Н. Шиповым основал “Союз 17 октября”.
Странная метаморфоза произошла тогда с ним. Насилие он ненавидел, но военно-полевые суды, введённые Столыпиным, приветствовал.
Все знали, что Гучкову принадлежит выражение “пламенный патриотизм”; он считал, что только патриотизм объединит большинство нации.
Внёс он свой вклад и в усмирение страны, равно как и в установление политической стабильности.
Все знали, что Гучков обеспечивал правительству Столыпина устойчивое большинство в Думе и укреплял третьеиюньский режим, который был установлен Петром Аркадьевичем.
Он один из немногих русских буржуазных деятелей, которые считали своим долгом для спасения государства испробовать и компромисс с властью, потому и настаивал на коалиционном правительстве и на этой основе сотрудничал со Столыпиным в качестве председателя Государственной думы.
Позже с Петром Аркадьевичем он поссорился. В дни министерского кризиса Гучков не простил премьеру насилия над конституционными основами, и потому их общение прекратилось.
“Дружба Гучкова со Столыпиным завершилась в дни мартовского кризиса 1911 года. В знак протеста против действий Столыпина во время введения закона о земстве в западных губерниях Гучков отказался от поста председателя Думы, отошёл от политической деятельности и уехал по своим делам на Дальний Восток. Но он счёл своим долгом присутствовать на похоронах Столыпина, и если мне не изменяет память, в первую годовщину его убийства приехал в Киев...”
Встреча Гучкова и Базили состоялась, как они и условились, в клубе, где собирались русские.
— Потревожил, Александр Иванович, извините, — сказал Базили, — но очень уж хотелось вас повидать.
— И я рад встрече с вами, — ответил Гучков. — Старость, дорогой Николай Александрович, своё дело делает. Уж и силы не те, и настроения другие.
— Вот и цель моей встречи с вами мысль о нашей старости. Многие очевидцы русской смуты уходят из жизни, а ведь надо бы рассказать потомкам, как всё было на самом деле, а то в Советской России пишут уже всё иначе и все факты перевирают. А ведь вы бы могли рассказать правду...
— Не люблю писать, — признался Гучков. — Да ещё браться за мемуары, которые будут подвергаться ревизии...
— Если разрешите, то я, Александр Иванович, сделаю стенограмму наших бесед. Вам писать ничего не придётся. Правда, рассказывать предстоит о многом, вспоминать даже детали, ведь не отчёт с вами создадим, а настоящую историю Отчизны.
— Ну, если вы готовы взяться за тяжкий труд, то извольте, начнём.
В тот вечер они работать над воспоминаниями не стали. Беседовали о жизни, и их беседа затрагивала многое и старое, которое нельзя было забыть, и новые времена. Эмиграция накладывала отпечаток на каждого. Вначале казалось, что большевики у власти долго не удержатся и Россия вернётся на свой исторический путь, но потом, с годами, надежды на возвращение оказались напрасными, стало ясно, что им так и не удастся увидеть родные места. Боль и сожаление наполнили их души.
А ведь всё могло сложиться по-другому, если бы монарх в своё время прислушался к их советам, если бы удалось избежать войны, голода, если бы общественные деятели пришли к разумному компромиссу.
К компромиссу приходят не только умные, но и обстоятельные люди, умеющие распознать последующие события и представить себе угрозу, которая стучится в дверь.
Политики, как и царствующая династия, компромисс отвергали.
— Мне кажется, что если был бы жив в семнадцатом Пётр Аркадьевич, то мы смогли бы справиться с революцией, — заметил Базили. — Он, наверное, сумел бы избежать войны.
— Я не раз думал об этом, — признался Гучков. — Иногда мне кажется, что вы правы, — Столыпин был и умным и решительным деятелем и, в отличие от всех других, знал, к чему надо стремиться. А вот остальные шли по наезженной колее. Знаете, так бывает часто, не представляешь, что можно свернуть с привычной колеи, выбраться из неё и найти новую дорогу.
Базили подхватил мысль собеседника — Столыпин был в истории России, в её грозные годы, фигурой большой. Судьба подарила его России, но надо признать, считал Александр Иванович, что Россия не воспользовалась им в полной мере.
— К сожалению, иногда Пётр Аркадьевич шёл напролом, и за это мы его критиковали, — сказал Гучков. — Сегодня, правда, я рассуждаю не так, как прежде, — видимо, иногда, когда нет иного выхода, следует идти напролом, если тебе мешают. В этом, надо признаться, покойный Пётр Аркадьевич был прав... Посему я поддерживаю вашу идею о составлении русской истории здесь, в эмиграции. Мы должны оставить потомкам всю правду, какой бы горькой она не была...
Всех, кто был заинтересован ему помочь, Базили привлекал к главному труду своей жизни. Решив написать правдивую дореволюционную историю Российской империи, он принялся записывать беседы с государственными, политическими и военными деятелями того времени, благо со многими из них был знаком. Эти труды и составляли его личный архив.
Однажды его навестил мужчина приятной внешности, представился, коротко рассказав свою биографию.
— Аркадий Вениаминович Руманов, выпускник юридического факультета Петербургского университета. С 1903 года сотрудничаю со многими российскими газетами. С седьмого года — корреспондент “Русского слова”, а с одиннадцатого возглавлял петербургское отделение издания. Я хотел бы вам помочь, слышал, вы собираете мемуары наших политиков...
Базили обрадовался — появился ещё один его сторонник и, возможно, помощник.
В эмиграции люди сходились быстро.
Базили навёл справки среди близких знакомых. Те подтвердили: Аркадия Вениаминовича знаем, ничем себя не скомпрометировал.
В Париже к Базили от нового знакомого явился некто Я.Е. Поволоцкий, представитель ещё существующего издательства.
— Мы знаем, что вы пишете историю императорской России, — сказал он. — Не хотели бы вы заключить с нами договор на издание своей книги?
— Почему бы нет? — и Базили согласился.
В эмиграции уже ни для кого не было секретом, что Базили пишет историю последнего периода империи, следовательно, пишет о них, кто жил в это время.
Мечта каждого историка — сохранить имеющиеся у него документы. Тщательно, поистине с немецкой педантичностью, Базили собирал свой архив. Он был счастлив, когда Бурцев, в своё время изрядно попортивший нервы и старой власти, и новой, воцарившейся в России, передал ему свои документы с просьбой сохранить.
Но бурцевский архив пропал.
Говорили, что в прошлом замешан Руманов, но не верилось, что Аркадий Вениаминович мог поступить так нечестно — связаться с большевиками и переправить им чужой архив.
Историк Николаевский подозревал, что Руманов связан с Советами.
— Думаю, он переправляет на Лубянку всё, что достаёт.
Так ли это, судить трудно, но после Второй мировой войны стало известно, что Руманов пишет статьи в советскую газету и даже получил советское гражданство.
Но это тема другая, хотя следует признать, что какие-то факты, связанные с деятельностью Петра Аркадьевича Столыпина, в пропавшем архиве имеются.
Готовясь к беседам с Гучковым, Базили заранее составлял вопросы, которые намеревался задать Александру Ивановичу. Первое интервью состоялось в клубе за завтраком, в присутствии вездесущего Руманова Базили застенографировал первый фрагмент воспоминаний Гучкова, который позднее был опубликован на страницах русской эмиграционной газеты.
Видно, потому эти воспоминания и сохранились.
Благое дело совершил Базили, подтолкнув Гучкова к созданию мемуаров. Отечественная история от этого стала намного полнее.