Сестра покачала головой:
— Не хочется бросать работу. Ах да, — добавила она, — сегодня ведь четверг — базарный день может быть, ты купишь сливочный сыр у Корни?
Я отправился в Биддлкоум короткой дорогой. Дул сильный ветер, вот здесь Стелла запретила мне идти с ней дальше. В тот день я обращался с ней, как с ребенком, и с каким милым достоинством она поставила меня на место! Ее теперешнее молчание было невыносимо, каким-то образом нужно положить этому конец. Пройду через деревню, решил я, поднимусь на противоположную сторону долины, а там поверну к сосновому лесу — за ним площадка для игры в шары, где совершают свой моцион старые джентльмены. Вдруг встречу среди них капитана.
Базар в Биддлкоуме — дело нешуточное, об этом свидетельствовало множество повозок, спускавшихся с холмов. Груженные доверху, они запрудили дороги, дожидаясь своей очереди внести плату за проезд. На вымощенной булыжниками площади возле пристани были устроены ларьки, от их навесов на залитую солнцем толпу падали пятна тени. На площади яблоку негде было упасть, заглушая крики чаек, кудахтали куры, болтали женщины, сновали дети с леденцами на палочках, рыбаки трясли связками сверкающей макрели и обменивались сплетнями со своими сухопутными друзьями. Надо всем витал запах креветок. Я нашел Корни, запасся сыром и задержался возле цветочного ларька. Лицо старика хозяина показалось мне знакомым. Он тоже узнал меня, вынул изо рта глиняную трубку усмехнулся, глаза его блеснули:
— Ну кто был прав, мистер? И кто болтал зря? А? Уж ясное дело, не Паркинсоны! И кухарка их правду говорила! А как вашей кухарке нравится в «Утесе», мистер? А?
Он продолжал хихикать беззубым ртом, а я предпочел незаметно ретироваться к соседнему ларьку. Его почти не видно было под горой маргариток и флоксов. Я не люблю расхаживать с цветами в руках, но они украшали наш дом и я обязан был сделать Памеле приятное. Однако выставленные в ларьке цветы уже успели привять.
Разглядывая флоксы, я услышал тихий, взволнованный голос:
— Мистер Фицджералд!
И обернувшись, увидел Стеллу, она раскраснелась и смотрела на меня с беспокойством.
— Посоветуйте мне, — попросил я, — имеет ли смысл покупать эти цветы? Сколько они простоят?
Стелла стала внимательно разглядывать срезанные концы стеблей.
— Когда поставите их в поду, они выживут, — сказала она, — но, может быть, понадобится аспирин.
Она засмеялась, увидев, что я удивился. Я купил цветы.
— А теперь, значит, нужно идти в аптеку за аспирином? Чего доброго, этим цветам еще какие-нибудь лекарства понадобятся?
— Уверена, что у мисс Фицджералд аспирин найдется.
— Откуда? У нас с ней головной боли не бывает.
— Уверяю вас, аспирин у нее есть, — повторила Стелла, улыбаясь.
— А ведь верно, — пришлось согласиться мне. — Она же давала аспирин Джудит. Ну, вы, женщины, всегда друг о друге все знаете.
Я болтал о чем попало, стараясь не дать Стелле снова исчезнуть. Мне было ясно, что она не склонна пускаться в извинения или объяснения среди базарной площади.
И меня осенило.
— Мне жарко и хочется пить, — сказал я. — Вам, наверное, тоже. Как вы относитесь к мороженому в кафе «Лаванда»?
Она поколебалась, потом кивнула:
— Благодарю вас. С удовольствием.
По крутым ступеням мы спустились в маленький темный зал, щеголяющий выставленными напоказ дубовыми балками. Стелла аккуратно сложила свои свертки и устроилась за столиком в углу. Я молчал, пока она обдумывала, что можно сказать, а чего нельзя, и все ее сомнения отражались у нее на лице.
— Вы огорчили нас, — наконец начал я.
Она кивнула:
— Простите. Я вела себя невежливо. А ведь вы пригласили меня к себе, познакомили со своими лучшими друзьями…
— Это как раз неважно. Но… Вы любите такое мороженое? Может быть, хотите к нему вафли?
— Мне следовало написать вам и все объяснить, Но я не могла придумать, что сказать… И телеграмма получилась ужасно невежливая… А мисс Фицджералд прислала мне такую дружескую записку… По правде говоря, я все-таки сочинила письмо с объяснением, Даже очень основательным: знаете, у меня часто бывают простуды, вот я и написала, что сильно простудилась, но я… я просто не смогла отправить это письмо, тем более вашей сестре.
— Не беспокойтесь, не надо объяснений, они ни к чему, когда вы придете?
Она вспыхнула до корней волос.
— Вот почему я и расстраиваюсь, дедушка не хочет, чтобы я ходила к вам.
— Вы хотите сказать, он вообще запретил вам бывать у нас?
Стелла кивнула и склонилась над мороженым. Она пыталась попробовать его, но слезы ей мешали.
— Почему вы не хотите сказать мне, в чем дело, вы ведь знаете, правда?
Она прошептала.
— Да… — Потом очень серьезно посмотрела на меня и продолжала: — Даю вам честное слово, это не потому, что дедушка недружелюбно относится к вам или к мисс Фицджералд. Это вообще не имеет к вам никакого отношения.
— Конечно, — ответил я. — Я понимаю, что все дело в доме.
Она посмотрела на меня с облегчением, но ничего не сказала.
— Вы не хотели нам об этом говорить, чтобы не беспокоить нас, — догадался я.
— Да. — Она жадно ждала, что я скажу дальше.
— Кто-то сообщил капитану, что в доме появляются привидения, и он в это поверил, так?
— Вот именно! Ах, как я благодарна вам за то, что вы понимаете! Но, видите ли, я подумала: а если это все неправда, и вы, узнав, что говорят люди, начнете зря тревожиться. Я все-таки очень надеюсь, — добавила она поспешно, — что это неправда.
Я уклонился от ответа.
— Расскажите, какие ходят слухи, а я вам скажу, что правда, а что нет.
— Я не очень-то много слышала, — ответила Стелла. — Потому что едва Сузи заикнулась об этих случаях, дедушка тут же ее уволил. Она вернулась в кухню ужасно сердитая и заявила, что ему следовало бы сказать ей спасибо, ведь она передала ему, что у вас по лестнице ходит белая монахиня, ломая руки. Будто бы ее видела ваша служанка и упала в обморок, и вы нашли ее без чувств на полу.
Я усмехнулся. Что ж, могло быть и похуже.
— Поверьте мне что никто никакой белой монахини у нас не видел. О, как я рада!
— А дедушка с вами об этом говорил?
— Да потому что к слову пришлось. Я ему как-то сказала, что вы не будете очень уж сильно волноваться, если в доме действительно обнаружатся привидения. Потому что мисс Фицджералд их не боится. И предположила, что, может быть, «Утес» навещает призрак моей прапрабабки. Ведь дом строили для нее, и она его очень любила.
— Ваша прапрабабка нас тоже не навещала. И что же дедушка вам ответил?
— Он рассердился. Он сказал, что все это отвратительные, вредные сплетни и он запрещает мне их упоминать при нем, запрещает бывать в «Утесе», и — лицо у нее напряглось, — он заставил меня отправить ту ужасную телеграмму.
— Пожалуйста, забудьте об этой телеграмме! Лучше послушайте: я хочу рассказать вам о вещах действительно важных, о чем никто в Биддлкоуме не знает. В «Утесе» и правда происходит что-то странное, и мы считаем, в этом повинна какая-то особая атмосфера, хотя я думаю, что призраков в доме все-таки нет.
Стелла слушала с жадным интересом, а я рассуждал об эманациях и субъективном восприятии, о том, как эмоции впитываются в материю, и о прочих подобных феноменах. Но всю правду я ей не сказал. Я объяснил, что у Лиззи было что-то вроде галлюцинации, но не упомянул о белой фигуре, которую она будто бы видела. Я умолчал и о свете в детской; словом, в основном я распространялся о вздохах и о том, что в мастерской на всех находит мрачное настроение.
Некоторое время Стелла сидела, погруженная в невеселые думы.
— Мне ужасно жаль, — сказала она наконец, — выходит, одна комната в доме для вас пропадет. Видно, в ней обитает не очень счастливый дух знаете, — продолжала она, слегка покраснев, — говорят какой-то из моих двоюродных дедов слишком много пил: может в доме остались мучившие его кошмары.
Я засмеялся. «Только призрака, страдающего белой горячкой, нам и не хватало, — подумал я, — нет уж, спасибо!»
— Лично я предпочел бы вашу прапрабабку, — сказал я. — Но, как бы то ни было, мне кажется, сейчас уже все прекратилось, — поспешил я добавить, — и мне бы хотелось, чтобы вы сказали об этом вашему дедушке.
Стелла покачала головой:
— Я очень рада, что вам так кажется, но боюсь, говорить об этом с дедушкой бесполезно.
— Очень жаль.
— Очень!
Она сидела, поникнув, — печальная маленькая фигурка, олицетворение попираемой юности. Я задумался: позиция, занятая ее дедом, была нелепой, возмутительной, и я решил проявить настойчивость:
— Скажите, — спросил я ее, — а вы сами боитесь ходить к нам?
— О нет!
Я заколебался.
— Но вы считаете себя обязанной уважать желания деда, не так ли?
Стелла вспыхнула.
— Понимаете, я и так, мне кажется, довольно часто делаю то, что дедушке, наверно, не понравилось бы. Но если уж он что-то запрещает мне, я подчиняюсь.
— Понятно. А вам не кажется, что в этот раз вы могли бы сделать исключение?
— Я… я пытаюсь в этом разобраться и решить.
— Надеюсь, решение будет в нашу пользу.
От какой-то тревожной мысли на ее гладком лбу проступили морщинки.
— Но ведь с моей стороны это был бы чистейший эгоизм, правда? И к тому же это было бы неблагородно. Ведь дедушка всегда справедлив. Я не могу сказать, что он категорически запретил мне ходить к вам. Так было сначала, но позавчера, когда пришло письмо от мисс Фицджералд — подумать только! — я была так невежлива, а она написала мне письмо, выразив надежду, что я приду, когда смогу, — так вот, когда я получила это письмо, я сказала деду, что действительно, очень, очень хочу пойти к вам, и он долго ничего не говорил; вид у него был ужасно расстроенный. А потом сказал: «Если ты туда пойдешь, это будет против моей воли и против моих убеждений». И добавил, что я должна решать сама: «Тебе уже восемнадцать, а я, по-моему, никогда тираном не был». Я ответила, что подумаю. Вот с тех пор и думаю.