и.
Наконец, Бутурлин понял, что шведы его дурачат, потребовал отвести наращивыемые силы от города. Делагарди высокомерно отказал. Посол плюнул на инструкции Ляпунова, стал организовывать новгородцев к отпору, однако ему уже не верили, подозревали в измене. 8 июля шведы стали в открытую окружать Новгород и вести осадные работы, а через день пошли на штурм. Демонстративную атаку Делагарди повел с юго-востока, отвлек туда горожан, а в это время его наемники подобрались с противоположной стороны, подорвали ворота петардой, полезли на вал по лестницам. И все же приступ удалось отбить, новгородцы совершили вылазку, потрепав осаждающих, и… стали праздновать победу. Единого руководства не было. Бутурлина не слушались, воевода Одоевский колебался, не возобновить ли переговоры, а горожане пьянствовали, отпуская со стен насмешки врагу.
Делагарди выждал 7 дней, не предпринимая ничего. Осажденные расслабились. А в ночь на 17 июля предатель Иванко Шваль подвел шведов к Чудинцевым воротам, где от колес образовалась колея. Охрана спала. Шваль прополз по колее под ворота и открыл их. В город ринулся отряд, взорвал соседние, Прусские ворота, и хлынула вся армия, громя и убивая. Жители спросонья выскакивали из домов, метались в панике. Сопротивление носило только очаговый характер — атаман Шаров, протопоп Аммос, дьяк Голенищев, стрелецкий голова Гаютин собирали горстки смельчаков, дрались и погибали. Бутурлин с отрядом вырвался из окружения через волховский мост и покинул город.
Пока шведы грабили и насильничали, масса новгородцев сбежалась в неприступный кремль, затворив за собой ворота и подняв мосты. Но… вдруг выяснилось, что к осаде крепость не готова. Потому что в ней нет ни крупинки пороха и ни грамма продовольствия. И военный совет во главе с Одоевским и митрополитом Исидором выслал делегатов с предложением сдаться на условиях признания шведского принца. Делагарди с радостью ухватился. О пустых погребах кремля он не знал и взять запросто могучую твердыню, ощетинившуюся пушками, не рассчитывал. В кремль вошел шведский полк. И был подписан договор о том, что шведский принц избран в цари “Новгородским государством”. А царем над “Владимирским и Московским государством” он будет, ежели оно пожелает присоединиться к данному соглашению. Новгород фактически откололся от России.
Беда не приходит одна. В это же время углубился раздрай в подмосковном ополчении. Правда, было созвано Земское совешание от 20 городов, приняло своего рода “конституцию”, учредило приказы для решения хозяйственных вопросов, утвердило и обращение к шведскому принцу. Но многие остались недовольны Ляпуновым — мол, с поляками обожглись, теперь еше одного иноземца зовут. Вся администрация осталась на бумаге, нормального снабжения руководители организовать не могли. Если от городов что-то присылали своим отрядам, то казаки были вынуждены “самоснабжаться”, что приводило к грабежам. Усугублялось это тем, что за время Смуты к казакам пристал и числил себя казаками уже невесть кто. Да и пребывание в Тушинском лагере многих развратило. Кончилось тем, что Матвей Плещеев поймал 28 мародеров и “посадил в воду”. Казаки возмутились. Чем и воспользовался Гонсевский, подкинув через некоего Заварзина составленное от имени Ляпунова письмо об истреблении всех казаков, как зачинщиков смут. Его зачитали на кругу, народ забушевал и вызвал Прокопия. Он явился объясняться, отрицал свое авторство, но его и слушать не стали. Накинулись и убили вместе с заступившимся за него Ржевским.
Руководителем ополчения стал Заруцкий, подмявший под себя Трубецкого. Атаман совсем занесся, через послушное ему “правительство” наделял сам себя обширными вотчинами, а присылаемое снабжение перераспределял теперь в пользу казаков, стараясь завоевать у них популярность для реализации дальнейших планов. Пользуясь приходом нижегородского отряда, Заруцкий предпринял штурм Новодевичьего монастыря, где стоял гарнизон противника в 600 чел. Бой длился сутки, нижегородцы и казаки предприняли 8 атак, и остатки защитников сдались — их Заруцкий уберег от истребления для обмена на своих пленных.
Но поблизости рейдировал Сапега. В этот раз его бесчинства превзошли все прежние. “Усмиряя” страхом русский народ, сапежинцы не щадили никого. Зверствовали над каждым, кто попадется. Резали уши и носы, рубили руки и ноги, выжигали глаза, резали ремни из спин, детей жарили, заталкивая в печи. Мужчин и женщин сажали на колья, на горячие угли, баб вешали за груди, ради развлечения забивали в половые органы пороховые заряды и взрывали. Поголовной резне подвергли Александровскую слободу. Толпа женщин и детей заперлась в колокольне, ее обложили бревнами и подпалили, выкурив всех огнем и дымом на смерть и издевательства. Одна девушка, видя такое, взобралась на колокольню и, перекрестившись в виду у всех, бросилась вниз. Слободу сожгли. Сотни людей, раздетых донага и изувеченных, приходили и приползали потом в Троице-Сергиев монастырь.
Сапега подступил к Переяславлю-Залесскому, но был отбит высланным против него из-под Москвы атаманом Просовецким. Две недели продолжались стычки, на штурм поляки не решились. Их шайки опустошили окрестности Ростова, Суздаля, собрали обоз продовольствия и выступили обратно. Земское ополчение было ослаблено потерями в боях, часть ушла с Просовецким, а после убийства Ляпунова стали разъезжаться дворяне. Сапега ударил извне, гарнизон изнутри, и осаду прорвали, овладев Водяными, Чертольскими и Никитскими воротами. Обоз вошел в Москву. Но этот успех был последним в жизни Сапеги — он заболел и через 2 недели скончался. Его головорезов возглавил Будила.
После прорыва сапежинцев полной блокады Кремля и Китай-города больше не было. У Заруцкого не хватало для этого сил. Теперь казаки осаждали Москву только с восточной и южной стороны. Но попробовали другой способ овладеть столицей — 15 сентября установили батарею мортир и стали обстреливать Китай-город калеными ядрами. Одно попало в сарай с сеном, ветер разнес горящие клочья, и заполыхало. Поляки и оставшиеся жители, побросав пожитки, бежали в Кремль. Казаки полезли на стену, но и сами не могли продвинуться из-за моря пламени. А когда оно стало угасать, ударили кремлевские орудия — в руки оккупантов попала вся первоклассная московская артиллерия. Ополченцам пришлось отступить.
Но как выяснилось, выгорел Китай-город очень кстати для осаждающих. К Москве шел Ходкевич. Большое войско собрать он так и не смог, привел 4,5 тыс. гусар и пехоты, и гарнизон был сильно разочарован. Разочарован был и гетман — разместиться в Москве теперь было негде, все защитники и жители сгрудились в помещениях Кремля. Ходкевич задумал решить проблему одним махом — с сапежинцами и частями Гонсевского сила у него набиралась внушительная, до 10 тыс., и он вывел все войско, чтобы покончить с ополчением. Атаковал острожки у Яузских ворот. Однако разгромить русских не смог. Уклоняясь от рукопашной, они осыпали поляков пулями из укреплений, из-за торчавших повсюду печей. Развернуть для удара конницу на пожарище не удавалось, пехота в атаках несла потери. Мало того, когда Ходкевич стал отводить части, казаки нанесли контрудар, отсекли группу всадников, загнали в Яузу и перебили.
А гарнизон Москвы волновался, готовый взбунтоваться. Заявляли, что сидят тут довольно, требовали сменить их, заплатить жалование. Впрочем, нахапали они уже порядком, обчистив московскую казну. Наличности не было, и брали мехами, золотом, драгоценностями, причем роты выбирали депутатов, назначавших собственные цены. Например, золото оценивали вчетверо дешевле, чем оно стоило. И в результате было роздано денег и вещей на 160 тыс. руб. Хотя, по счету “рыцарства”, ему еще и были должны за службу. Ходкевич долго уламывал воинов, обещая, что после сейма король наверняка приедет и всех удовлетворит, умолял послужить еще. Все отвергалось. Говорили, пусть остаются вновь прибывшие, а мы уходим.
Все же гетман нашел способ заинтересовать воинов — указав на сокровищницу русских царей. И “рыцарство”, так и быть, согласилось послужить. В Польшу ушел на отдых и переформирование полк Струся, с ним было отправлено новое посольство от бояр во главе с Михаилом Салтыковым. В его грамотах выражалась уже готовность присягать разом Сигизмунду и Владиславу, а религиозные проблемы опускались, будто их и не было. В Москве Ходкевич оставил гарнизон из 3 тыс. отборных бойцов (еще раз напомню, имеется в виду только “рыцарство”, а с вооруженной челядью надо умножать втрое-вчетверо) и ушел с остальной армией к с. Рогачево ставить зимний лагерь и обеспечивать гарнизон продовольствием.
В западных уездах шли бои. Сперва Лжедмитрий III с казаками осадил вдруг Псков. Его не пустили, он захватил городское стадо и расположился у стен. Но вскоре резко снялся и исчез — приближалось войско Горна, 4,5 тыс. шведов и присоединенные к ним отряды “Новгородского государства”. Явились присоединить и Псков к оному “государству”. Однако новгородская история не повторилась. У псковичей к “немцам” издревле было отношение сугубо отрицательное, и с Горном даже не стали разговаривать. Он подготовил приступ. Шведы взорвали Взвозные ворота, атаковали и были отражены. Осаждали Псков 5 недель. Горожане не сдавались, а без осадных орудий и многочисленной армии взять такую крепость не представлялось возможным. Наступали холода, и интервенты ушли искать более легкой добычи. Подступили ко Гдову, где засел самозванец Матюшка, пообещали ему дать поместье за “отказ от своих притязаний в пользу шведского принца”. Но и он предложение отверг. А когда противник пошел в атаку, казаки со своим “царем” сделали вылазку, прорвались и ускакали в Ивангород.
В Польше тем временем гремели торжества. 29 октября Сигизмунд, наподобие римских императоров, устроил триумфальный въезд в Вильно. В процессии везли в открытых тележках пленного царя Василия с братьями, Шеина, послов — Голицына и Филарета, тащили под восторженные вопли трофейные пушки, повозки с награбленным барахлом. На состоявшемся затем сейме короля пожурили, что начал войну без одобрения Речи Посполитой, но в целом одобрили. Он провозгласил задачу окончательно “покорить грубый московский народ, который иначе может быть опасен Речи Посполитой, если усилится”. Это тоже поддержали. Когда подняли вопрос, что делать с послами и продолжать ли переговоры, подканцлер Криский толкнул речь: “С кем вести переговоры? От кого эти послы? Какие тут переговоры, когда и столица, и государство Московское у нас в руках! Должны они принять такое правление, какое даст им победитель. Рабский дух только страхом может обуздываться”. Хотя едва речь зашла о финансировании войны, депутаты зажались. Согласились выделить 100 тыс. злотых для участников смоленского похода, остальным же довольствоваться “из московских доходов”.