даме, которая его спрашивала. Сегодня это письмо требуете от меня вы. А позавчера с неменьшей настойчивостью еще один господин требовал от меня то же самое. Может быть, довольно мистификаций?»
Я попытался расспросить почтового служащего об этих двух людях, но он даже не ответил мне, полагая, что и так сказал чересчур много.
Рультабиль замолчал, молчали и остальные. Каждый делал свои выводы из этой странной истории с письмом. Казалось, что теперь найдена надежная нить, посредством которой можно будет вытянуть на свет божий это непонятное дело.
— Вполне вероятно, — сказал господин Станжерсон, — что моя дочь потеряла ключ и ничего не сказала, чтобы меня не беспокоить. Могла она, разумеется, и обратиться к нашедшему с просьбой написать ей до востребования. Она, очевидно, опасалась дать свой адрес, ведь таким образом я мог бы узнать о потере ключа. Это логично и естественно, ибо один раз меня уже обокрали.
— Где и когда? — спросил начальник сыскной полиции.
— В Америке, много лет тому назад, прямо из лаборатории в Филадельфии у меня украли секрет двух изобретений, которые могли бы обогатить целый народ. Имени вора я так никогда и не узнал, да и разговоров об этой краже никогда не было. Дело в том, что я сам передал мои изобретения в общественное пользование, расстроив таким образом расчеты вора и сделав кражу бесполезной. С этого времени я стал очень подозрительным и начал прятаться во время работы. Все эти решетки на окнах, уединенное расположение павильона, мебель, которую я сам сконструировал, и даже специальный ключ — все это результаты моих страхов и следствие печального опыта.
— Весьма любопытно, — заметил господин Дакс, а Жозеф Рультабиль поинтересовался судьбой сумочки. Оказалось, что ни господин Станжерсон, ни дядюшка Жак в течение последних дней эту сумочку больше не видели.
Через несколько часов мы узнали от самой мадемуазель Станжерсон, что сумочку действительно украли, или она ее потеряла. 23 октября в 40-м почтовом отделении она получила письмо, оказавшееся всего-навсего шуткой весьма дурного тона. Письмо же она немедленно сожгла.
Чтобы вернуться к нашему допросу или, скорее, к нашей беседе, я должен упомянуть, что начальник сыскной полиции попросил уточнить, при каких обстоятельствах 20 октября, в день потери сумочки, мадемуазель Станжерсон оказалась в Париже. Мы узнали, что она отправилась в столицу в сопровождении Робера Дарзака, которого с этого момента в замке больше не видели. Он появился только на следующий день после преступления. Тот факт, что Робер Дарзак находился в универсальном магазине рядом с мадемуазель Станжерсон в момент исчезновения сумочки, не мог пройти незамеченным и привлек наше внимание.
Этот разговор между чиновниками, обвиняемыми, свидетелями и журналистом уже заканчивался, когда наступила неожиданная развязка, что всегда так нравилось господину Марке.
Пришел бригадир жандармерии и сообщил, что разрешения войти просит Фредерик Ларсан. Разумеется, это было ему немедленно позволено. Войдя, Ларсан швырнул на пол пару грубых, покрытых илом башмаков, которые держал в. руках.
— Вот башмаки, которые носил преступник, — сказал он, — вы узнаете их, дядюшка Жак?
Старик наклонился и с удивлением признал свои старые башмаки, брошенные им некоторое время назад в кучу старого хлама. Он был так поражен, что принужден был высморкаться, чтобы скрыть замешательство.
Указывая на платок, которым воспользовался при этом бедный старик, Ларсан объявил:
— А вот и платок, удивительно напоминающий тот, который был обнаружен в Желтой комнате.
— Да, да, я все знаю, — в ужасе простонал дядюшка Жак, — они почти одинаковы.
— И наконец, — продолжал сыщик, — старый баскский берет, вероятно некогда украшавший голову дядюшки Жака. Все это, господин начальник сыскной полиции и господин судебный следователь, по моему мнению, означает только одно… Успокойтесь, любезнейший, — обратился он к бедняге Жаку, который почти потерял сознание. — Все это указывает на то, что убийца хотел скрыть свое истинное лицо. Он сделал это довольно грубо, или это только кажется нам таковым, ибо мы уверены, что дядюшка Жак, который не оставлял господина Станжерсона, к преступлению не имеет никакого отношения. Но представьте себе, что профессор этим вечером не засиделся бы в своей лаборатории и, расставшись с дочерью, вернулся в замок. Вообразите, что в момент покушения в лаборатории никого нет, а дядюшка Жак спит у себя на чердаке. Никто бы не усомнился в том, что убийца — именно старый слуга! Он обязан своему спасению только тому, что драма разыгралась слишком рано. Тишина ввела убийцу в заблуждение, он подумал, что в лаборатории уже никого нет, и решил, что момент настал.
Человек, который мог столь таинственно проникнуть сюда и подготовить такие улики против дядюшки Жака, без сомнения, хорошо знал этих людей. В котором часу он проник сюда? Во второй половине дня? Вечером? Не берусь объяснить. Хорошо зная обитателей и расположение павильона, он мог войти в Желтую комнату в любое время.
— Но как же он мог войти, если в лаборатории были люди? — не выдержал господин Марке.
— Что мы об этом знаем? — ответил Ларсан. — В лаборатории обедали, слуги приходили и уходили, производились химические опыты, которые между одиннадцатью и двенадцатью часами могли собрать профессора, его дочь и старого слугу в углу возле камина. Кто может утверждать, что преступник, хороший близкий знакомый, не использовал этого момента, чтобы проскользнуть в Желтую комнату, предварительно сняв в туалете свои башмаки?
— Это невероятно! — усомнился господин Станжерсон.
— Во всяком случае, и не невозможно. Впрочем, я ничего не утверждаю. Что касается ухода… о, это другое дело! Как он мог убежать? Самым естественным образом.
На мгновение, которое показалось нам вечностью, Ларсан замолчал. Мы с лихорадочным нетерпением жаждали продолжения.
— Я не входил в Желтую комнату, — снова начал Фредерик Ларсан, — но вы, вероятно, убедились, что выход возможен только один — через дверь. Убийца и вышел через эту дверь. Или, поскольку иное предположение невозможно, это так и должно быть! Он совершил преступление и вышел через дверь. В какой момент? Разумеется, тогда, когда это было легче всего сделать. Проанализируем события, последовавшие за преступлением. Первый момент — перед дверью находятся господин Станжерсон и дядюшка Жак, готовые преградить путь преступнику. Второй момент — дядюшка Жак ненадолго уходит, и перед дверью остается один господин Станжерсон. Третий момент — к профессору присоединяются привратники. Четвертый — перед дверью находятся все четверо: профессор и слуги. И, наконец, пятый момент — дверь взломана, и Желтая комната наполняется людьми.
Бегство убийцы, естественно, наиболее объяснимо в тот момент, когда перед дверью находится меньше всего народа, то есть, когда перед дверью остается один профессор. Трудно допустить молчаливое соучастие дядюшки Жака. Он не побежал бы осматривать окно Желтой комнаты, увидев, как открывается дверь и выходит преступник. Дверь открылась только перед одним профессором Станжерсоном, и преступник ушел. Здесь необходимо допустить, что профессор имел серьезнейшие причины не останавливать этого человека, ибо он не только позволил ему выбраться из окна вестибюля, но и закрыл окно за ним. Однако дядюшка Жак должен вот-вот вернуться и застать все в том же положении. И вот почти умирающая мадемуазель Станжерсон по просьбе отца находит в себе силы вновь запереть дверь Желтой комнаты на ключ и задвижку перед тем, как окончательно лишиться чувств. Мы не знаем, кто совершил преступление и жертвами какого негодяя стали профессор и его дочь. Но нет никакого сомнения в том, что они это знают! Тайна должна быть ужасной, если отец без колебаний оставил свою дочь умирать за дверью, которую она сама за собой заперла. Ужасной, если он позволил скрыться преступнику. Однако другого способа объяснить бегство убийцы из Желтой комнаты не существует.
После этого драматического выступления, проливающего свет на все дело, воцарилась гнетущая тишина. Мы переживали за знаменитого профессора, поставленного в безвыходное положение неумолимой логикой Фредерика Ларсана и принужденного признать истину или молчать, что явилось бы еще более ужасным признанием. Мы видели, как профессор, бывший олицетворением горя, торжественно поднял руку. Громким голосом, который, казалось, истощил все его силы, он произнес следующие слова:
— Клянусь жизнью моей умирающей дочери, что с момента ее отчаянного призыва я не оставлял этой двери. Клянусь, что она не открывалась, пока я был один в лаборатории. Когда же мы проникли в Желтую комнату, я и трое моих слуг, клянусь, что убийцы там не было! Клянусь, что я не знаю преступника.
Нужно ли говорить, что, несмотря на торжественность клятвы, мы не поверили словам профессора Станжерсона. Фредерик Ларсан нашел для нас истину не для того, чтобы мы ее сразу потеряли.
Когда господин Марке объявил, что «разговор» окончен, и мы уже собирались покинуть лабораторию, Жозеф Рультабиль подошел к господину Станжерсону, почтительно пожал ему руку и произнес:
— Я вам верю.
Заканчивая изложение заметок господина Малена, секретаря суда в Корбейле, следует объяснить читателям, что Рультабиль тотчас же подробно пересказал мне все, что произошло в лаборатории.
XII. Трость Фредерика Ларсана
Я собирался покинуть замок только в шесть часов вечера, увозя статью, которую мой друг поспешно написал в маленьком салоне, предоставленном в наше распоряжение Робером Дарзаком. Репортер должен был переночевать в замке, воспользовавшись необъяснимым гостеприимством, оказанным ему господином Дарзаком, на которого профессор Станжерсон переложил в эти печальные дни все домашние заботы.
Когда Рультабиль отправился провожать меня на вокзал в Эпиней, он говорил мне по дороге:
— Ларсан действительно очень сообразителен, и репутация его заслужена. Знаете, как он нашел башмаки дядюшки Жака? Свежая прямоугольная впадина в земле недалеко от того места, где мы заметили следы модных туфель и исчезновение отпечатков грубых башмаков, подсказала ему, что здесь недавно лежал камень. Ларсан поискал его, не нашел и решил, что этот камень удерживает на дне пруда башмаки, от которых преступник постарался избавиться. Фред рассчитал верно, что и подтверждается успехом его поисков. Это от меня ускользнуло. Просто я уже составил себе определенное мнение об этом деле. Большое количество ложных следов, оставленных преступником, доказывали, что он старался направить подозрения на этого старого слугу. До этого места Ларсан и я мы рассуждали одинаково, но дальше выводы наши расходятся, и это ужасно, так как добросовестно он идет к ошибке, с которой мне предстоит бороться, будучи практически безоружным.