Он славно прицелился. Тень бегущего метнулась в последнем отчаянном прыжке и рухнула за углом правого крыла замка. Вернее, мы увидели, что человек падает, но вот как он растянулся на земле по другую сторону стены, разглядеть было невозможно.
Через двадцать секунд Бернье, Артур Ранс и я уже склонились над неподвижным телом. Разбуженный нашими криками и выстрелами, Ларсан распахнул окно своей комнаты и крикнул совсем как Артур Ранс тремя минутами раньше:
— Что случилось?
В этот момент к нам присоединился совершенно пришедший в себя Рультабиль.
— Он мертв, — сказал я ему.
— Тем лучше, — ответил мой друг, — перенесем его в вестибюль замка. — Но тут же поправился: — Нет, лучше положим его в комнате сторожа.
Рультабиль постучал в угловую дверь, но никто не ответил, что меня, конечно, не удивило.
— Его там нет, — сказал репортер, — иначе он бы уже давно появился, отнесем тело в вестибюль.
Большая туча, закрывавшая луну, не позволяла разглядеть лицо человека, лежащего у наших ног. Прибежавший дядюшка Жак помог нам перенести тело в вестибюль замка и уложить его на первую ступеньку лестницы. Пока мы его несли, я все время чувствовал на своих руках кровь, капавшую из ран.
Дядюшка Жак осветил принесенным из кухни фонарем лицо убитого, и все сразу узнали сторожа господина Станжерсона, которого хозяин трактира называл Человеком в зеленом и которого около часа тому назад я видел выходящим с тюком из комнаты Артура Ранса. Но ведь все это можно было рассказать моему другу, что я, впрочем, и сделал немного позднее.
Невозможно описать то громадное удивление, я бы даже сказал глубочайшее разочарование, которое охватило Рультабиля и присоединившегося к нам в вестибюле Ларсана при виде этого мертвого тела.
— Невозможно, это невозможно! — повторяли они почти хором, глядя на зеленый костюм сторожа.
— Просто с ума можно сойти! — воскликнул Рультабиль.
В довершение всей этой суматохи дядюшка Жак принялся ворчать и причитать, выражая таким образом свое горе. Он утверждал, что мы ошиблись и что сторож просто не мог покушаться на хозяйку. Пришлось заставить его замолчать. Я думаю, что даже при виде мертвого тела собственного сына старик и то не стенал бы так громко. Весь этот чересчур бурный избыток чувств объяснялся, вероятно, страхом, что его могут посчитать соучастником совершившегося убийства. Все знали, что он терпеть не мог сторожа, и, кроме того, я заметил, что среди всех нас, одетых кое-как и наспех, в носках или босиком, только он один был в одежде, застегнутой на все пуговицы.
Опустившись на колени у тела сторожа, Рультабиль приподнял его над ярко освещенными фонарем дядюшки Жака плитками вестибюля и попытался снять с него куртку. Обнажилась окровавленная грудь.
Внезапно Рультабиль выхватил из рук дядюшки Жака фонарь и ярко осветил зияющую рану. Затем он медленно поднялся и насмешливо произнес:
— Ну что ж. Этот человек, который, как мы полагали, был убит револьверными пулями и крупной дробью, умер от удара ножом в сердце.
Я вновь решил, что Рультабиль не в своем уме, но, наклонившись над телом, убедился в полном отсутствии каких-либо огнестрельных ран, зато в области сердца виднелся глубокий разрез — след острого и безжалостного ножа.
XXIII. Двойной след
В оцепенении от сделанного открытия я не мог двинуться с места. Рультабиль хлопнул себя по плечу.
— Пойдемте, — сказал он.
— Куда? — не понял я.
— Ко мне в комнату, разумеется.
— Что мы там будем делать?
— Размышлять.
Признаюсь, что я был не в состоянии не только размышлять, но и просто сколько-нибудь здраво мыслить. В эту трагическую ночь, после событий настолько же ужасных, насколько и непоследовательных, я с трудом представлял себе, как можно о чем-то думать, находясь между трупом сторожа и может быть уже находившейся в агонии мадемуазель Станжерсон. Однако Рультабиль сделал это с хладнокровием великих полководцев, не теряющих присутствия духа на поле брани. Заперев за нами дверь комнаты, он указал мне на кресло, уселся сам и, конечно, закурил свою неизменную трубку. Я смотрел, как он рассуждает, смотрел, смотрел… и заснул.
Когда я проснулся, было уже светло, а мои часы показывали восемь. Рультабиль отсутствовал, его кресло пустовало. Я поднялся и потянулся в тот момент, когда дверь распахнулась и на пороге появился мой друг, по лицу которого сразу было видно, что, пока я спал, он не терял времени даром.
— Мадемуазель Станжерсон? — поинтересовался я первым делом.
— Она в угрожающем, но не безнадежном состоянии.
— Вы давно на ногах?
— С первыми лучами солнца.
— Удалось поработать?
— И плодотворно вдобавок.
— Что же вы обнаружили?
— Двойные отпечатки интереснейших следов, которые еще совсем недавно могли бы меня смутить.
— Они больше не кажутся вам удивительными?
— Нисколько.
— Они вам что-нибудь объясняют?
— Все.
— И невероятное убийство сторожа тоже?
— Да, только это убийство теперь является вполне объяснимым. Обходя утром замок, я нашел две цепочки ясных следов, отпечатки которых были сделаны этой ночью одновременно, рядом друг с другом. Понимаете? Похоже на то, что люди, которые их оставили, шли рядом и мирно беседовали между собой. Если бы они двигались один за другим, то следы несомненно «наступали» бы друг на друга, а этого нигде нет. Эти двойные следы ведут от середины основного двора к дубовой роще. Уставившись на эти следы, я вышел со двора, и тут ко мне присоединился Ларсан, заинтересовавшийся моими действиями. Вообразите! Мы обнаружили отпечатки следов из Желтой комнаты: грубые и элегантные. Но тогда они встречались друг с другом у пруда, чтобы затем исчезнуть, мы еще с Ларсаном подумали, что человек просто сменил здесь свою обувь. Здесь же следы мирно путешествуют рядышком. Это поколебало мою прежнюю уверенность. Я достал из бумажника вырезанные мною раньше контуры следов, и мы с Ларсаном склонились над этими отпечатками, как две ищейки, идущие по следу.
Первый контур полностью соответствовал старым башмакам дядюшки Жака, которые нашел Ларсан. Второй, элегантный, контур также подошел к имеющимся следам, но с небольшим отличием у носка. Я бы не решился утверждать, что эти следы принадлежали одному и тому же человеку, но ведь он мог просто надеть другие туфли.
Вернувшись в основной двор, мы расстались, но через несколько минут снова столкнулись, и как вы думаете, где? Перед дверьми дядюшки Жака! Мы нашли старого слугу в постели и сразу заметили, что вся его одежда, небрежно брошенная на стул, находится в плачевном состоянии, а уже знакомые нам башмаки промокли и заляпаны грязью.
Когда старик бегал за фонарем и помогал нам переносить тело сторожа в вестибюль, дождя не было, значит, и промокнуть в это время он не мог. Зато дождь шел до и после.
На старика было просто жалко смотреть: лицо изможденное, глаза моргают и таращатся на нас с ужасом. Сперва он заявил нам, что сразу же уснул после прихода доктора, за которым ходил дворецкий. Но мы быстро доказали ему, что это ложь, и в конце концов старик сказал, что у него разболелась голова и, решив проветриться, он прогулялся до дубовой рощи и обратно. Тогда мы так подробно описали его прогулку, как будто шли рядом. Бедняга стремительно вскочил с постели:
— Так, значит, вы его тоже видели? — спросил он дрожащим голосом.
— Кого? — удивился я.
— Черный призрак!
Затем дядюшка Жак рассказал нам, что уже несколько ночей подряд он замечал в парке черный призрак, который появлялся около двенадцати и скользил вдоль деревьев с невероятным проворством. Два раза, увидев призрак через окно, дядюшка Жак поднимался и преследовал это странное явление. Позавчера он чуть было не догнал его, но призрак пропал возле угла башни. Наконец, этой ночью, не в силах заснуть после только что разыгравшегося нового преступления, он вышел из комнаты и внезапно увидел черный призрак посреди основного двора.
Сперва старик следил за ним издали, затем с более близкого расстояния. Так они обошли дубовую Рощу, пруд и оказались возле дороги на Эпиней — там призрак неожиданно пропал.
— Вы не видели его лица? — спросил Ларсан.
— Нет, мне удалось разглядеть только какую-то черную вуаль.
— И вы не бросились на него после того, что произошло в галерее?
— Не мог, — ответил старик, — я был настолько испуган, что с трудом заставил себя следовать за ним в некотором отдалении.
— Вы не следовали за ним, дядюшка Жак, — грозно сказал я, — вы шли под руку с вашим призраком до самой дороги на Эпиней.
— Нет, — закричал он, — начался ливень, и я вернулся обратно. Клянусь вам! Я не знаю, что произошло с черным призраком.
Но бьюсь об заклад, что он всячески избегал моего взгляда. Мы оставили несчастного старика, а во дворе я резко повернулся и глянул прямо в лицо Ларсана.
— Сообщник? — спросил я, пытаясь угадать его мысли.
Ларсан простер руки к небу.
— Что можно сказать? Что вообще можно предугадать в таком деле? Еще сутки тому назад я бы поклялся, что никаких сообщников нет и быть не может, а теперь…
И он ушел, заявив, что немедленно отправляется в Эпиней.
Рультабиль замолчал.
— Ну и что из этого следует? — спросил я. — Что касается меня, то я ничего не понимаю. А вы что-нибудь знаете?
— Все, — просто ответил он, — теперь я знаю все!
Он поднялся и с силой пожал мне руку.
— Но объясните же… — взмолился я.
— Пойдемте-ка лучше узнаем, что слышно у мадемуазель Станжерсон, — ответил Рультабиль.
XXIV. Рультабиль знает оба воплощения убийцы
Мадемуазель Станжерсон чуть было не погибла во второй раз. К несчастью, ее состояние было еще более тяжелым, чем после первого покушения, — три удара ножом в грудь, нанесенные убийцей в эту трагическую ночь, надолго ввергли ее в пропасть между жизнью и смертью. Когда же наконец жизнь стала одерживать победу, и появилась надежда, что и на этот раз несчастная женщина избежит трагической развязки, то возникли реальные опасения, что разум ее уже не восстановится полностью. Малейший намек на ужасную трагедию вызывал у нее сильнейшую горячку, а арест Робера Дарзака в замке Гландье на другой день после убийства сторожа только подлил масла в огонь.