– Да, но из него ничего не вытянешь… Он что-то ворчит в ответ, пожимает плечами и уходит. Живет он обычно на втором этаже донжона, в просторной комнате, которая раньше служила молельной. Очень нелюдим и ходит всегда с ружьем. Любезен бывает только с девицами. Ночами часто отсутствует. Говорит, преследует браконьеров, но я подозреваю, что он ходит на свидания. Сильвия, горничная мадемуазель Станжерсон, его возлюбленная. В настоящий момент он сильно увлечен женой папаши Матье, хозяина харчевни, но папаша Матье глаз не спускает со своей супруги, и, думается мне, невозможность подобраться к госпоже Матье делает «зеленого человека» еще более мрачным и неразговорчивым. Красивый парень, ничего не скажешь; ухоженный, пожалуй, даже элегантный… женщины на три лье вокруг без ума от него.
Миновав донжон, расположенный в самом конце левого крыла, мы очутились позади замка. Указав на окно, как я помнил, спальни мадемуазель Станжерсон, Рультабий сказал:
– Если бы вы оказались здесь два дня назад в час ночи, то увидели бы вашего покорного слугу на самом верху лестницы, готового проникнуть в замок через это окно!
И так как я выразил некоторое удивление по поводу столь своеобразной ночной гимнастики, он попросил меня постараться запомнить внешнее расположение замка, после чего мы вернулись в здание.
– Теперь, – сказал мой друг, – мне надо показать вам правое крыло второго этажа. Там-то как раз я и живу.
Чтобы дать читателю возможность понять расположение мест, я предлагаю план второго этажа этого самого правого крыла, план, нарисованный Рультабием на другой день после необычного происшествия, о котором вы сейчас узнаете во всех подробностях.
1. Место, куда Рультабий поставил Фредерика Ларсана.
2. Место, куда Рультабий поставил папашу Жака.
3. Место, куда Рультабий поставил господина Станжерсона.
4. Окно, через которое вошел Рультабий.
5. Окно, найденное Рультабием открытым, когда он вышел из своей комнаты. Он его закрыл. Все остальные окна и двери тоже были закрыты.
6. Терраса над комнатой на первом этаже, образующей выступ.
Рультабий подал мне знак следовать за ним по двойной монументальной лестнице с площадкой на втором этаже. С этой площадки можно было пройти по галерее и в правое и в левое крыло замка. Галерея, высокая и просторная, шла вдоль всего здания и начиналась с фасада, выходившего на север. Из нее можно было попасть в комнаты, окна которых глядели на юг.
Профессор Станжерсон жил в левом крыле замка. Апартаменты мадемуазель Станжерсон размещались в правом крыле. Мы вошли в галерею и свернули в правое крыло. Узкий ковер, постеленный на сверкавший, словно зеркало, до блеска натертый паркет, заглушал шум наших шагов.
Рультабий шепотом сказал мне, чтобы я соблюдал осторожность, так как мы проходили мимо спальни мадемуазель Станжерсон. Он сообщил мне, что апартаменты мадемуазель Станжерсон состоят из спальни, прихожей, маленькой ванной, будуара и гостиной. Разумеется, из одной комнаты в другую можно было попасть не выходя в галерею. Только две двери – из гостиной и из прихожей – вели непосредственно в галерею. Дальше галерея шла прямо до самой восточной оконечности здания, где находилось высокое окно (на плане окно рядом с местом 2). Где-то примерно на уровне двух третей длины этой галереи она под прямым углом соединялась с другой галереей, которая вела в правое крыло замка.
Для большей ясности повествования мы станем называть галерею, которая шла от лестницы к окну, выходившему на восток, прямой галереей, а тот ее конец, который под прямым углом поворачивал вместе с правым крылом, – сворачивающей галереей. Как раз на перекрестке этих двух галерей находилась комната Рультабия, примыкавшая к комнате Фредерика Ларсана. Двери этих двух комнат выходили на сворачивающую галерею, а двери апартаментов мадемуазель Станжерсон на прямую галерею (см. план).
Открыв дверь своей комнаты, Рультабий пропустил меня вперед и запер за нами дверь на задвижку. Я еще не успел как следует оглядеться, как вдруг услышал возглас удивления: Рультабий показывал мне на пенсне, лежавшее на тумбочке.
– В чем дело? – вопрошал он. – Откуда на моей тумбочке взялось это пенсне?
Я затруднялся ему ответить.
– Разве что… – начал он. – Разве что… разве что… разве что это пенсне и есть как раз то, что я ищу… и что… и что… и что это пенсне дальнозоркого человека!.. – Он с жадностью набросился на пенсне, поглаживая пальцами выпуклости стекол… Потом взглянул на меня, и в глазах его я увидел ужас. – О!.. О!..
Он без конца повторял свое «О!.. О!..», словно осенившая его догадка чуть не лишила его рассудка. Вид у него и в самом деле был безумный, он встал и, положив мне руку на плечо, сказал:
– Это пенсне сведет меня с ума, ибо такое вполне допустимо… Да-да, допустимо, если рассуждать математически… Но если рассуждать по-человечески, этого никак не может быть… или же… или же… или же…
В дверь комнаты тихонько стукнули два раза, Рультабий приоткрыл ее и кого-то впустил. Я узнал жену сторожа, которую видел на допросе во флигеле, и очень удивился, так как полагал, что она все еще сидит под замком.
– В щели, между паркетинами! – едва слышно прошептала женщина.
– Спасибо, – сказал в ответ Рультабий, и женщина тут же удалилась.
Тщательно заперев за ней дверь, Рультабий вернулся ко мне и с растерянным видом произнес совсем непонятные слова:
– Но раз это математически возможно, почему бы и по-человечески этому не быть!.. А если это возможно по-человечески, то дело просто потрясающее!
Прервав монолог Рультабия, я спросил:
– Значит, сторож и его жена на свободе?
– Да, – ответил Рультабий, – я попросил отпустить их. Мне нужны верные люди. Сторож готов теперь умереть за меня, да и жена его души во мне не чает… А раз это пенсне дальнозоркого человека, то мне наверняка понадобятся преданные люди, которые готовы умереть за меня!
– О-о! – молвил я. – Так вы не шутите, друг мой… И когда же надо быть готовым умереть?
– Сегодня вечером! Ибо, должен признаться вам, мой дорогой, сегодня вечером я жду убийцу!
– О-о! О-о!.. Вы ждете убийцу сегодня вечером… Неужели, неужели вы ждете его сегодня вечером? Однако вы, стало быть, знаете убийцу?
– Ну что ж… Теперь я, возможно, и знаю его. Я был бы, конечно, безумцем, если бы решился категорически утверждать, что знаю его; правда, я вычислил его с математической точностью, однако моя математика дает столь ужасающие, я бы даже сказал, чудовищные результаты, что хотелось бы надеяться на возможность ошибки с моей стороны! О, я от всей души уповаю на это…
– Как же так? Еще пять минут назад вы не знали, кто убийца, а теперь утверждаете, что ждете убийцу сегодня вечером. Почему?
– Потому что я знаю, что он придет.
Рультабий не торопясь набил трубку и так же не торопясь стал раскуривать ее.
Это предвещало начало захватывающего сюжета. В этот момент в коридоре послышались чьи-то шаги, кто-то прошел мимо нашей двери. Рультабий прислушался. Шаги стихли.
– А Фредерик Ларсан сейчас у себя в комнате? – спросил я, кивнув в сторону перегородки.
– Нет, – ответил мой друг, – он отсутствует. Сегодня утром он собирался в Париж – по-прежнему следит за Дарзаком!.. Господин Дарзак тоже уехал сегодня утром в Париж. Боюсь, что все это очень плохо кончится… Я предвижу, что не позднее чем через неделю господина Дарзака арестуют. Самое скверное, что все, кажется, сошлось вместе, чтобы обернуться против этого несчастного: события, вещи, люди… И часа не проходит без того, чтобы против господина Дарзака не выдвигалось какое-нибудь новое обвинение… Следователь уже изнемогает под бременем этих улик, он ослеплен… И в общем-то я его понимаю: есть от чего ослепнуть!.. Хватило бы и меньшего…
– Но ведь Фредерик Ларсан, казалось бы, не новичок.
– Я думал, Фред гораздо сильнее, – с легким презрением сказал Рультабий. – Разумеется, это не какая-нибудь посредственность… Я даже восхищался им до тех пор, пока не столкнулся с его методами работы. А они, надо сказать, весьма прискорбны… Своей репутацией он обязан исключительно своей ловкости, но философского подхода у него нет, а бедность его математических концепций очевидна и не выдерживает никакой критики.
Глядя на Рультабия, я невольно улыбнулся: этот восемнадцатилетний мальчишка говорил свысока о пятидесятилетием мужчине, который снискал себе славу самого проницательного в Европе сыщика…
– Вот вы улыбаетесь, – заметил Рультабий, – а совершенно напрасно! Клянусь вам, я его обставлю… Да еще как… Но надо спешить, ведь пока что это он меня обошел, у него колоссальное преимущество, а все из-за господина Робера Дарзака, и сегодня вечером господин Робер Дарзак наверняка ему поможет… Представляете: каждый раз, как убийца приходит в замок, господин Робер Дарзак по странному стечению обстоятельств отсутствует и отказывается к тому же давать какие-либо объяснения по этому поводу – просто рок какой-то!
– Каждый раз, как убийца приходит в замок! – воскликнул я. – Стало быть, он снова приходил…
– Да, в ту самую знаменитую ночь, когда произошло это из ряда вон выходящее событие.
Итак, сейчас я наконец узнаю об этом удивительном происшествии, на которое вот уже полчаса намекал Рультабий, так ничего и не объясняя. Но я уже привык никогда не торопить Рультабия… Обычно он начинал говорить, когда ему вздумается. И в основном когда видел в этом какой-то прок. Причем заботился он не о том, чтобы удовлетворить мое любопытство, а желая, скорее, сделать выводы для себя самого, рассказав подробно об интересующем его важном событии.
Вот и на этот раз он короткими торопливыми фразами поведал мне о таких вещах, что я почувствовал, как на меня находит какая-то одурь, иначе и не скажешь, ибо, честно говоря, явления такой, например, мало исследованной науки, как гипнотизм, конечно, таинственны и необъяснимы, но не более, я думаю, чем