для вас, если не для других!..
Рультабий, нимало не смущаясь, глядел на него:
– Да, сударь!
– Итак, – продолжал председатель, – мы остановились на том крохотном клочке двора, где скрылся убийца, и вы обещали рассказать нам в половине седьмого, каким образом убийце удалось бежать оттуда, а также назвать его имя. Сейчас уже шесть часов тридцать пять минут, господин Рультабий, а мы все еще ничего не знаем!
– Так вот, сударь! – начал мой друг в такой торжественной тишине, что я и не припомню, доводилось ли мне когда-либо видеть что-нибудь подобное. – Я уже говорил вам, что этот угол двора был практически заперт со всех сторон и что преступник не имел никакой возможности ускользнуть оттуда, ибо те, кто преследовал убийцу, непременно заметили бы его. Это истинная правда. Когда мы собрались там, на этом квадрате в конце двора, убийца все еще находился среди нас!
– И вы его не видели!.. То же самое утверждает прокуратура…
– Нет, господин председатель, мы все его видели! – воскликнул Рультабий.
– И не задержали его!
– Один только я знал, что он и есть убийца. А мне надо было оставить его на свободе! И потом, в тот момент у меня не было иных доказательств, кроме здравого смысла! Да, только здравый смысл убеждал меня в том, что убийца здесь, рядом и что мы видим его. Понадобилось время, чтобы сегодня появилась возможность представить суду неопровержимое доказательство, которое, я в этом не сомневаюсь, удовлетворит всех.
– Так говорите же, говорите, сударь! Назовите нам имя убийцы, – не выдержал председатель.
– Вы отыщете его среди тех, кто находился в том самом углу двора, – сказал в ответ Рультабий, который, видимо, не собирался спешить.
Присутствующие начали проявлять нетерпение, в зале послышался шепот:
– Имя! Имя…
В ответ на это тоном, за который его следовало бы отхлестать по щекам, Рультабий сказал:
– Я несколько тяну со своим показанием, господин председатель, так как у меня есть на то веские причины!..
– Имя! Имя! – неистовствовала толпа.
– Тихо! – пронзительно крикнул судебный исполнитель.
– Сударь, вы должны немедленно назвать нам имя! – грозно сказал председатель. – Итак, среди собравшихся в конце двора мы видим лесника – он умер. Не он ли убийца?
– Нет, сударь.
– Папаша Жак?..
– Нет, сударь.
– Сторож Бернье?
– Нет, сударь…
– Господин Сенклер?
– Нет, сударь…
– Господин Артур Рапс в таком случае? Остается один господин Ране и… вы! Вы не убийца, нет?
– Нет, сударь!
– Значит, вы обвиняете господина Артура Раиса?
– Нет, сударь!
– Я ничего больше не понимаю!.. Куда вы клоните? Там никого больше не было.
– Вы ошибаетесь, сударь!.. Никого не было внизу, зато был кое-кто наверху, тот, кто высунулся из окна в этот самый угол двора…
– Фредерик Ларсан! – воскликнул председатель.
– Фредерик Ларсан! – оглушил всех звонкий голос Рультабия. И, повернувшись к публике, среди которой уже раздавались возгласы протеста, Рультабий бросил ей в лицо эти слова с такой силой, на которую, по моим понятиям, он просто не был способен: – Да, Фредерик Ларсан! Он самый!
В зале поднялись крики, в них слышались изумление, растерянность, возмущение и недоверие, другие же выражали свое восхищение этим маленьким человечком, у которого достало смелости выдвинуть подобное обвинение. Председатель даже и не пытался навести порядок, а когда крики смолкли под напором энергичного шиканья тех, кому не терпелось узнать, что же было дальше, послышался голос Робера Дарзака, который, снова упав на свою скамью, отчетливо произнес:
– Этого не может быть! Он с ума сошел!
– Как! – воскликнул председатель. – Вы, сударь, осмеливаетесь обвинять Фредерика Ларсана! Видите, какое впечатление произвело выдвинутое вами обвинение… Даже господин Робер Дарзак и тот считает вас безумцем!.. А если это не так, вы должны представить доказательства…
– Доказательства, сударь? Вам нужны доказательства? Хорошо, сейчас вы получите одно из них, – раздался звонкий голос Рультабия. – Пускай пригласят Фредерика Ларсана!..
– Пригласите Фредерика Ларсана, – отдал распоряжение председатель.
Судебный исполнитель бросился к маленькой дверце, открыл ее и исчез… Дверь осталась открытой… Все взоры были прикованы к ней. Снова появился судебный исполнитель. Он вышел на середину зала и сказал:
– Господин председатель, Фредерика Ларсана нет. Он ушел около четырех часов, и больше его не видели.
– Вот вам мое доказательство! – торжествующе воскликнул Рультабий.
– Объяснитесь… Что за доказательство? – спросил председатель.
– Мое неопровержимое доказательство, – молвил юный репортер. – Разве вы не видите, что Ларсан сбежал? Клянусь вам, что он уже не вернется!.. Вы никогда больше не увидите Фредерика Ларсана…
В зале поднялся шум.
– Если вы не смеетесь над правосудием, отчего вы не воспользовались моментом, когда Ларсан стоял рядом с вами у этого барьера, почему было не бросить ему это обвинение в лицо? Тогда, по крайней мере, он мог бы ответить вам!..
– Можно ли желать более веского доказательства, чем это, господин председатель?.. Он мне не отвечает! И никогда не ответит! Я обвиняю Ларсана в том, что он убийца, и он спасается бегством! Разве, по-вашему, это не доказательство?..
– Мы не желаем верить и не верим в то, что Ларсан, как вы изволили выразиться, «спасается бегством»… Зачем ему было бежать? Ведь он не знал, что вы собираетесь предъявить ему обвинение.
– В том-то и дело, сударь, что знал, я сам ему об этом сказал…
– Как вы могли это сделать!.. Вы считаете Ларсана убийцей и сами же даете ему возможность бежать!..
– Да, господин председатель, я это сделал! – с гордостью заявил Рультабий. – Я-то ведь не принадлежу к числу служителей правосудия и в полиции тоже не служу; я скромный журналист, и арестовывать людей вовсе не моя обязанность. Я служу делу истины так, как считаю нужным. Это мое личное дело… А вам надлежит охранять общество, вот и охраняйте его в меру своих возможностей, это как раз ваше дело. Но чтобы я принес палачу чью-то голову!.. Если вы рассудите по справедливости, господин председатель, а вы, я знаю, человек справедливый, то согласитесь, что я прав!.. Разве не говорил я вам, что вы потом поймете, почему я не мог назвать имени убийцы раньше половины седьмого? Я рассчитал, сколько времени понадобится, чтобы предупредить Фредерика Ларсана, с тем чтобы он успел на поезд, который в четыре часа семнадцать минут отправляется отсюда в Париж, а уж там-то он сумеет скрыться. Час, чтобы добраться до Парижа, час с четвертью, чтобы уничтожить следы своего пребывания там… Вот и получалось, что это будет никак не раньше половины седьмого… Вам не найти Ларсана, – заявил Рультабий, пристально глядя в глаза господину Роберу Дарзаку. – Он слишком хитер… Это человек, который всегда ускользал от вас и которого вы долго и безуспешно преследовали… Если он не так хитер, как я, – добавил Рультабий, смеясь от всей души, но в полном одиночестве, ибо теперь никому уже не хотелось смеяться, – то он все-таки хитрее всех полиций на свете. Этот человек, которому четыре года назад удалось проникнуть в недра нашей полиции и который прославился там под именем Фредерика Ларсана, не менее известен под другим именем – вы тоже хорошо его знаете. Фредерик Ларсан, господин председатель, это не кто иной, как Болмейер!
– Болмейер! – воскликнул председатель суда.
– Болмейер! – вторил ему Робер Дарзак, поднимаясь со своего места. – Болмейер!.. Значит, это правда!
– Так, так, господин Дарзак, теперь вы уже не думаете, что я сошел с ума?!
«Болмейер! Болмейер! Болмейер!» – это имя, не смолкая, звучало в зале.
Председатель суда решил прервать заседание.
Вы, конечно, догадываетесь, какая буря поднялась во время перерыва. И согласитесь, публике было от чего прийти в волнение. Болмейер! Да, что и говорить, мальчишка потрясающий, в этом все сошлись единодушно, он всех поразил. Подумать только – Болмейер! А ведь несколько недель назад разнесся слух, будто он умер. Стало быть, он умудрился обмануть даже смерть, как всю жизнь умудрялся обманывать жандармов.
Надо ли перечислять здесь «высокие подвиги» Болмейера? В течение двадцати лет судебная хроника и рубрика происшествий в газетах неустанно напоминали о них, и если кто-то из моих читателей забыл вдруг о деле Желтой комнаты, то имя Болмейера наверняка сохранилось в памяти каждого. Болмейер олицетворял собою самый тип мошенника из высшего света; выглядел он настоящим джентльменом, но трудно было сыскать более ловкого на руку фокусника, чем он, точно так же, как трудно было себе вообразить более отчаянного и страшного головореза, или, как теперь говорят, апаша[17]. Он был принят в самом лучшем обществе и состоял членом самых избранных, элитарных клубов, однако ему ничего не стоило похитить и честь, и деньги какой-нибудь знатной семьи, и все это с непревзойденным мастерством. Когда же, случалось, ему приходилось туго, он, не дрогнув, мог пустить в ход нож или баранью кость. Он никогда и ни в чем не сомневался, и любое дело было ему по плечу. Однажды, попав в руки правосудия, он сумел ускользнуть даже в день суда, бросив перец в глаза стражникам, которые вели его в зал судебных заседаний. Потом уже стало известно, что в день побега, когда самые хваткие полицейские сыщики были брошены ему вдогонку, он преспокойно отправился на премьеру в «Комеди Франсез», не потрудившись даже изменить свою внешность. Затем он покинул Францию и уехал работать в Америку, где в один прекрасный день полиции штата Огайо удалось-таки поймать знаменитого преступника, но на другой день он снова бежал… Болмейер… Да понадобился бы целый том, чтобы рассказать о Болмейере. И что же вы думаете? Он сумел стать Фредериком Ларсаном!.. И не кто иной, как юный Рультабий обнаружил это! Мало того, не кто иной, как этот малыш, проведавший о прошлом Болмейера, позволил ему и на этот раз посмеяться над обществом, предоставив Болмейеру возможность ускользнуть! По правде сказать, я был просто восхищен Рультабием, ибо знал, что главной его заботой было верой и правдой до конца служить интересам господина Робера Дарзака и мадемуазель Станжерсон: он хотел избавить их от этого бандита, но при этом сделать так,