В этот момент послышался шум в соседней комнате.
– Похоже, он, – заметил Рультабий.
– Я забыл спросить вас об одной вещи, – спохватился я. – В присутствии полицейского ни слова о нашей ночной экспедиции, не так ли?
– Ну конечно! Будем действовать одни, на свой собственный страх и риск.
– И вся слава достанется нам?
– Так точно, тщеславный человек!
Ужинали мы с Фредериком Ларсаном в его комнате. Мы застали его у себя… Он сказал, что недавно вернулся, и пригласил нас к столу. Ужин прошел в приятнейшей обстановке, и мне не составило ни малейшего труда понять, что этим мы обязаны благодушной уверенности, в которой пребывали и Рультабий, и Фредерик Ларсан, каждый со своей стороны убежденный в том, что добрался наконец до истины. Рультабий сообщил великому Фреду, что я приехал к нему по собственному почину и что он задержал меня, дабы я помог ему закончить одну большую работу, которую он намеревается отправить сегодня же в «Эпок». По его словам, я собираюсь уехать обратно в Париж одиннадцатичасовым поездом и увезти с собой его рукопись – что-то вроде романа с продолжением, в котором юный репортер описывал основные эпизоды таинственных событий, имевших место в Гландье. Выслушав его объяснение, Ларсан только улыбнулся, давая понять, что его не проведешь, однако, как и подобает вежливому человеку, не позволил себе ни единого замечания по поводу того, что его никоим образом не касается. Соблюдая величайшую осторожность в словах и даже в интонациях, Ларсан с Рультабием довольно долго обсуждали присутствие в замке господина Артура Ранса, говорили и о его прошлом в Америке, о котором им хотелось бы знать гораздо больше, в особенности если это касалось его отношений со Станжерсонами.
В какой-то момент Ларсан, который, как мне показалось, почувствовал себя вдруг неважно, с усилием произнес:
– Я полагаю, господин Рультабий, что в Гландье нам скоро нечего будет больше делать; по-моему, нам осталось провести здесь считаные вечера.
– И я того же мнения, господин Фред.
– Вы считаете это расследование законченным?
– Я не отрицаю, что оно закончено и что ничего нового мы уже не узнаем.
– И вам известна личность виновного? – спросил Ларсан.
– А вам?
– Да.
– Мне тоже, – кивнул Рультабий.
– Это одно и то же лицо?
– Не думаю, если только вы не переменили своего мнения, – заметил юный репортер и, помолчав, счел нужным добавить: – Господин Дарзак честный человек!
– Вы уверены в этом? – вскинул брови Ларсан. – Ну, что касается меня, то я уверен совершенно в обратном… Итак, значит, война?
– Да, война. И я побью вас, господин Фредерик Ларсан.
– Молодость не знает сомнений, – со смехом произнес великий Фред, обращаясь ко мне.
– Не знает, – словно эхо вторил ему Рультабий.
Вдруг Ларсан, поднявшийся было, чтобы пожелать нам доброй ночи, поднес обе руки к груди и пошатнулся. Чтобы не упасть, ему пришлось опереться на Рультабия. Он страшно побледнел и повалился в кресло.
– Ох, ох! – простонал он. – Что это со мной? Неужели меня отравили?
Он растерянно воззрился на нас… Напрасно мы пытались расспрашивать его, он уже впал в беспамятство, и нам не удалось вытянуть из него ни слова. Мы были крайне обеспокоены и за него, и за себя, так как ели все то же, к чему прикасался Фредерик Ларсан. Мы бестолково суетились вокруг него. Теперь он, казалось, уже не испытывал боли, но его отяжелевшая голова упала на плечо, и веки сомкнулись. Склонившись над ним, Рультабий стал слушать его сердце…
Когда мой друг распрямился, лицо его было абсолютно спокойно, хотя только что он казался очень взволнованным.
– Он спит, – сказал Рультабий и потащил меня к себе в комнату, предварительно закрыв дверь комнаты Ларсана.
– Снотворное? – вопрошал я. – Уж не хочет ли мадемуазель Станжерсон усыпить сегодня вечером всех?
– Не исключено, – хладнокровно ответил Рультабий, думая о чем-то своем.
– А мы-то как же? Как же мы? – кричал я. – Кто поручится, что и мы не проглотили точно такое же снотворное?
– Вы чувствуете себя неважно? – невозмутимо спросил меня Рультабий.
– Нет, напротив!
– Вам хочется спать?
– Нисколько…
– Ну что ж, мой друг, в таком случае предлагаю вам выкурить эту превосходную сигару.
Он протянул мне первоклассную гаванскую сигару, которую подарил ему господин Дарзак, сам же закурил свою неизменную трубку.
Так мы просидели в этой комнате до десяти часов, ни разу не нарушив молчания. Рультабий непрестанно курил, нахмурив лоб и устремив взгляд куда-то вдаль. В десять часов он разулся и подал мне знак; я сразу понял, что должен последовать его примеру и снять ботинки. Когда оба мы остались в носках, Рультабий промолвил, но так тихо, что я скорее угадал, чем расслышал это слово:
– Оружие!
Из кармана пиджака я достал свой револьвер.
– Заряжайте! – скомандовал он.
Я выполнил.
Затем он направился к двери комнаты и с величайшей осторожностью открыл ее. Мы очутились в сворачивающей галерее. Рультабий снова подал мне знак. Я понял, что должен занять свой пост в темном чулане. Я уже было пошел, как вдруг Рультабий догнал меня и поцеловал, затем все так же бесшумно вернулся к себе. Удивленный этим порывом чувств и несколько обеспокоенный, я добрался до правого участка галереи и беспрепятственно пошел дальше; миновав лестничную площадку, я двинулся вперед по левому крылу прямой галереи и достиг темного чулана. Прежде чем войти в чулан, я внимательно изучил шнурок, стягивающий оконный занавес… Мне и в самом деле стоило только коснуться шнурка рукой, чтобы тяжелый занавес упал, скрыв от взора Рультабия световой квадрат: условленный сигнал. Звуки шагов заставили меня остановиться возле двери Артура Ранса. Значит, он не лег! Но почему же он, оставшись в замке, не ужинал вместе с господином Станжерсоном и его дочерью? По крайней мере, я не видел его за столом в тот момент, когда мы стали невольными свидетелями странного поступка мадемуазель Станжерсон.
Когда я вошел в темный чулан, мне там очень понравилось. Я видел всю галерею насквозь – она была освещена, как днем. Ничего из того, что там произойдет, не укроется от моего взора. Но что же все-таки там случится? Может быть, что-то очень важное. И снова меня пронзило беспокойное воспоминание о поцелуе Рультабия. Так целуют своих друзей только в особо торжественных случаях или же если им грозит какая-нибудь опасность! Неужели мне грозит смертельная опасность? Вцепившись пальцами в рукоятку револьвера, я стал ждать. Конечно, я не герой, но и не трус.
В таком положении я простоял около часа, и в течение этого времени не заметил ничего необычного. Дождь на улице, припустивший около девяти часов вечера, прекратился.
Мой друг сказал, что, вероятнее всего, до полуночи или до часа ночи тревожиться нечего. Между тем около половины двенадцатого дверь комнаты Артура Ранса отворилась. Я услыхал слабый скрип ее петель. Я понял, что ее отпирают изнутри с величайшей осторожностью. Какое-то время, показавшееся мне вечностью, дверь оставалась открытой. Ее подтолкнули из комнаты, и она распахнулась наружу, то есть в галерею, поэтому я не мог видеть ни то, что происходит в комнате, ни то – что за дверью. В этот момент внимание мое привлек какой-то странный звук, повторявшийся уже третий раз и доносившийся из парка; поначалу я не обратил на него внимания, как не реагируют обычно на мяуканье кошек, которые бродят ночами по водостоку. Но в третий раз он прозвучал так явственно и странно, что я невольно вспомнил рассказы о крике Божьей твари. А так как до сих пор крик этот неизменно сопутствовал всем несчастьям, случавшимся в Гландье, меня охватила дрожь. В эту самую минуту я увидел, как из-за двери появился человек и закрыл ее. Я не сразу узнал его, так как, стоя ко мне спиной, он склонился над довольно объемистым пакетом. Закрыв за собой дверь и взяв в руки пакет, неизвестный повернулся лицом к темному чулану, и тогда я понял, кто передо мной. Это был лесник. Это он выходил в столь поздний час из комнаты Артура Ранса. «Зеленый человек». На нем был тот самый костюм, в котором я видел его на дороге возле харчевни «Донжон» в первый день, как приехал в Гландье; да и сегодня утром, когда мы с Рультабием выходили из замка и встретили его, он тоже был в этом костюме. Конечно, это лесник. Я отчетливо разглядел его. Мне даже показалось, будто лицо его выражало некую тревогу. Крик Божьей твари прозвучал на улице в четвертый раз, тогда лесник поставил свой пакет на пол и подошел ко второму из окон, если считать их от темного чулана. Я боялся пошевелиться, опасаясь нечаянно выдать свое присутствие.
Подойдя к окну и уткнувшись лбом в стекло, он стал всматриваться в сумрак парка. Так простоял он с полминуты. Ночную тьму временами рассеивал ослепительно-яркий свет луны, скрывшейся затем в черных тучах. «Зеленый человек» дважды поднимал руку, подавая какие-то непонятные для меня сигналы, потом, отойдя от окна, снова взял свой пакет и направился по галерее прямиком к лестничной площадке.
Рультабий наказывал мне: «Чтобы предупредить меня, вам надо лишь отпустить шнурок, который держит занавес на окне…» И вот настал нужный момент. Но о чем я должен предупредить Рультабия? Впрочем, мое ли это дело? Мне следовало выполнить данное им указание, и все. Я отпустил шнурок. Сердце мое громко стучало. «Зеленый человек» дошел до лестничной площадки, и тут, к величайшему моему удивлению, я увидел, как он спускается по лестнице, ведущей в вестибюль, тогда как я ожидал, что он продолжит свой путь по галерее в правое крыло.
Что делать? Я тупо смотрел, как падает, закрывая окно, тяжелый занавес. Сигнал был подан, однако я не увидел Рультабия на углу сворачивающей галереи. Никто не приходил, никто не появлялся. Я был в полной растерянности. Прошло с полчаса, это время показалось мне нескончаемой вечностью. Как теперь поступить, если даже я увижу что-нибудь еще? Сигнал был подан, я не мог подать его второй раз… С другой стороны, выйти из моего укрытия в такой момент я не решался: это могло смешать все планы Рультабия. В конце концов, мне не в чем было себя упрекнуть, и если случилось что-то, чего мой друг не ожидал, ему оставалось винить только себя. Не имея больше реальной возможности предупредить его о чем-либо, я отважился пойти на риск: выйдя на цыпочках из чулана и стараясь ступать совсем невесомо, я, вслушиваясь в тишину, направился к сворачивающей галерее.