Затем Рультабий направляется к нам, чтобы узнать… наконец-то узнать… но, прежде чем уйти из комнаты, задерживается у стола… Там, на полу, лежит сверток… огромный пакет… Откуда он взялся и почему лежит здесь, возле стола? Развязав обертку, Рультабий склоняется над содержимым… Бумаги… бумаги… фотографии. Он читает: «Новый электроскоп – дифференцирующий конденсатор… Основные свойства промежуточной между весомой материей и невесомым эфиром субстанции…» Нет, вы только подумайте, что за бред, какая злая ирония судьбы: в тот час, когда убивают его дочь, профессор Станжерсон вновь обретает все эти ненужные теперь бумаги, которые он завтра же собирается бросить в огонь! В огонь! В огонь!
Наутро, последовавшее за этой ужасной ночью, мы вновь увидели господина де Марке, его секретаря, жандармов. Всех нас подвергли допросу, за исключением, конечно, мадемуазель Станжерсон, которая была почти в бессознательном состоянии. Мы с Рультабием, договорившись обо всем заранее, рассказали лишь то, что хотели. Разумеется, я ни словом не обмолвился ни о своем пребывании в темном чулане, ни об истории со снотворным. Короче, мы умолчали обо всем, что могло бы навести на мысль, будто мы ожидали чего-то в этом роде, а также о том, что навлекало подозрения на мадемуазель Станжерсон: не дай бог, кто-нибудь подумает, что она ждала убийцу. Несчастной, вероятно, придется поплатиться жизнью за тайну, которой она окружала убийцу… Разве имели мы право сделать эту жертву напрасной? Артур Ранс сообщал всем с самым естественным видом – настолько естественным, что я просто поражался, – будто в последний раз он видел лесника около одиннадцати часов вечера. Тот, по его словам, приходил к нему в комнату, чтобы забрать его чемодан, который должен был отнести рано утром на вокзал в Сен-Мишель, и задержался, разговорившись с ним якобы об охоте и браконьерстве. Артур Уильям Ранс и в самом деле собирался наутро покинуть Гландье, отправившись по своему обыкновению в Сен-Мишель пешком, поэтому он-де решил воспользоваться утренним путешествием лесника в маленькое селение, дабы избавиться от своего багажа. Если верить его рассказу, то именно этот багаж и нес «зеленый человек», когда я увидел его выходящим от Артура Ранса.
А что прикажете думать, если господин Станжерсон подтвердил сказанное им, добавив, что накануне вечером он не имел удовольствия видеть у себя за столом своего друга Артура Ранса, так как тот около пяти часов окончательно распрощался и с ним, и с его дочерью? Сославшись на легкое недомогание, господин Артур Ранс попросил принести к нему в комнату только чашку чая.
Следуя указаниям Рультабия, сторож Бернье сообщил, что в ту ночь лесник попросил его помочь ему выследить браконьеров (благо лесник все равно не мог уже опровергнуть этого), что они назначили друг другу свидание неподалеку от дубравы и что, так и не дождавшись лесника, он, Бернье, сам решил отправиться ему навстречу… Войдя через калитку во двор и очутившись у донжона, он вдруг увидел какого-то человека, со всех ног бежавшего с другого конца двора к углу правого крыла замка; в ту же минуту послышались револьверные выстрелы, – верно, стреляли в беглеца. В окне галереи показался Рультабий; он заметил сторожа с ружьем в руках и крикнул, чтобы тот стрелял. Бернье тут же выстрелил, ведь он держал свое ружье наготове… и был уверен, что задел беглеца; он даже думал, что убил его, думал до тех пор, пока Рультабий, осмотрев тело как бы подкошенного ружейным выстрелом человека, не сказал, что тот убит ударом ножа. Впрочем, по словам Бернье, он вообще ничего не понимал во всей этой невероятной истории, потому что если найденный труп не был трупом беглеца, в которого все стреляли, то сам-то беглец должен же был где-то находиться. А в этом крохотном углу двора, говорил Бернье, где все собрались вокруг трупа, просто не хватало места ни для кого другого, будь то живой или мертвый, иначе окружающие непременно увидели бы его!
На это судебный следователь возразил, что, когда все сгрудились в этом углу двора, ночь была такой темной, что никто не смог разглядеть лица лесника, и, чтобы узнать его, пришлось отнести его в вестибюль… В ответ папаша Бернье заявил, что «пускай мы не заметили никого другого – ни живого, ни мертвого, – не разглядели в темноте, но если там все-таки кто-то был, то мы непременно наступили бы на него – настолько тесно в этом углу двора. Ведь, в конце-то концов, не считая трупа, нас оказалось пятеро там, и странно, что кто-то ускользнул бы от нас… Единственная дверь, выходившая в тот угол двора, – это дверь в помещение лесника, и она была заперта. А ключ от нее нашли в кармане убитого…»
Но так как из рассуждений Бернье, на первый взгляд казавшихся вполне логичными, вытекало, что человека, который, несомненно, умер от удара ножом, убили будто бы из огнестрельного оружия, следователь не придал особого значения его словам. И уже к полудню всем нам стало ясно: в глубине души следователь уверен, будто мы упустили беглеца, а вместо него на том месте обнаружили труп, который к нашему делу не имеет никакого отношения. В глазах следователя убийство лесника было уже совсем другим делом, и он без промедления собирался доказать это. Вполне возможно, это новое дело соответствовало тому представлению, что за несколько дней сложилось у него о нравах лесника – о его похождениях, о недавней интрижке, которую он завел с женой хозяина харчевни «Донжон», а кроме того, об известных ему громогласных смертных угрозах папаши Матье в адрес лесника, ибо в час пополудни папаша Матье, несмотря на свои ревматические жалобы и протесты жены, был арестован и под надежной охраной отправлен в Корбе. Однако ничего компрометирующего у него так и не нашли, и тем не менее угрозы, высказанные им накануне в присутствии проезжих людей, сообщивших об этом судебным властям, скомпрометировали его куда больше, нежели, допустим, нож, послуживший орудием убийства «зеленого человека», если бы таковой вдруг обнаружили спрятанным у него в тюфяке.
Все мы были удивлены, даже ошеломлены ужасными и необъяснимыми событиями, а тут, словно для того, чтобы повергнуть нас в еще большее изумление, в замок прибыл Фредерик Ларсан, который уехал сразу же после того, как встретился со следователем, и теперь возвращался в сопровождении железнодорожного служащего.
В этот момент мы с Артуром Рансом находились в вестибюле, рассуждая о возможной виновности или невиновности папаши Матье. (Повторяю, говорили об этом только мы с Артуром Рансом, Рультабий же, казалось, думал совсем о другом, мысли его витали где-то в необъятных далях, его, видимо, ничуть не занимал наш спор.) Следователь с судейским секретарем расположились в маленькой зеленой гостиной, где Робер Дарзак принимал нас, когда мы в первый раз приехали в Гландье. В гостиную только что вошел папаша Жак, вызванный следователем; господин Робер Дарзак вместе с господином Станжерсоном и врачами оставались наверху, в спальне мадемуазель Станжерсон.
Так вот, Фредерик Ларсан появился в вестибюле вместе с железнодорожным служащим. Мы с Рультабием тотчас же узнали этого человека по его светлой бородке.
– Смотрите-ка, железнодорожный служащий из Эпине-сюр-Орж! – воскликнул я и вопросительно взглянул на Фредерика Ларсана, который, улыбаясь, ответил:
– Да-да, вы правы, это железнодорожный служащий со станции Эпине-сюр-Орж.
Вслед за тем Фредерик Ларсан попросил жандарма, стоявшего у двери в гостиную, доложить о себе судебному следователю. Папаша Жак тотчас же покинул помещение, а Фредерика Ларсана вместе со служащим пригласили к судебному следователю. Прошло некоторое время, может быть, минут десять. Рультабий сгорал от нетерпения. Дверь гостиной отворилась, жандарм, которого вызвал судебный следователь, вошел в гостиную, затем вышел оттуда, поднялся вверх по лестнице и снова спустился. Распахнув дверь гостиной, жандарм доложил:
– Господин следователь, господин Робер Дарзак не желает спускаться!
– Как это не желает? – раздраженно спросил господин де Марке.
– Он говорит, что не может оставить мадемуазель Станжерсон в таком тяжелом состоянии…
– Прекрасно, – заявил господин де Марке. – Раз он не изволит спуститься сюда, придется, видно, нам подняться к нему…
Следователь с жандармом поднялись по лестнице, причем господин де Марке подал знак Фредерику Ларсану и железнодорожнику идти за ними. Мы с Рультабием замыкали шествие.
Таким образом, все мы очутились у двери в прихожую мадемуазель Станжерсон. Господин де Марке постучал. Появилась горничная. Это была Сильвия, молоденькая служанка. Светлые, почти бесцветные волосы в беспорядке падали ей на лицо, выглядела она подавленной.
– Господин Станжерсон здесь? – спросил судебный следователь.
– Да, сударь.
– Передайте ему, что я хотел бы поговорить с ним.
Сильвия пошла за господином Станжерсоном.
Ученый предстал перед нами весь в слезах, на него больно было смотреть.
– Что вам еще надо? – спросил он следователя. – Нельзя ли хоть в такую минуту не беспокоить меня!
– Сударь, – возразил следователь, – мне нужно немедленно поговорить с господином Робером Дарзаком. Не могли бы вы повлиять на него и убедить его покинуть комнату мадемуазель Станжерсон? В противном случае я буду вынужден сам переступить этот порог вместе со служителями правосудия.
Профессор ничего не ответил, он только посмотрел на следователя, на жандарма, на всех, кто сопровождал их – так смотрит жертва на своих палачей, – и молча вернулся в комнату.
Оттуда тотчас же вышел господин Робер Дарзак. Он был очень бледен и весь как-то осунулся, но когда этот несчастный увидел за спиной Фредерика Ларсана железнодорожника, лицо его и вовсе исказилось; с застывшими от ужаса глазами он глухо застонал.
Мы все были потрясены трагическим выражением этого скорбного лица и не могли сдержать возгласа сострадания. Каждый из нас почувствовал: случилось что-то непоправимое, что окончательно погубило господина Робера Дарзака. Один только Фредерик Ларсан весь сиял от восторга и походил на гончего пса, который настиг наконец свою добычу.