Элифас де Сент-Эльм де Тайбур де ла Нокс!
Да как он посмел с таким-то имечком предстать пред Французской Академией! Как дерзнул надеяться он, жалкий шарлатан, величающий себя магом, требующий называть себя Сар[19], опубликовавший вздорную книжонку о какой-то «хирургии души», как он посмел даже мечтать о бессмертной чести сесть в кресло монсеньора д’Абвиля!
Да-да, маг! Колдун, видите ли, претендующий на знание прошлого и будущего и вообще всех тайн, которые способны превратить человека во властелина Вселенной. Ишь ведь, алхимик! Астролог! Кудесник! Некромант!
И такой тип захотел пролезть в Академию!
Г-н Патар просто задохнулся от возмущения.
Тем не менее, с тех пор как этого прощелыгу провалили на выборах, двое несчастных претендентов на кресло монсеньора д’Абвиля скончались!
Ах, читал ли г-н непременный секретарь статью о Заколдованном кресле! Не только читал, но и многократно перечитывал, и не далее, как сегодня утром. Вот и сейчас ему опять захотелось взглянуть на нее, опубликованную на этот раз в газете «Эпок». Он с невиданной для своих лет энергией выхватил и развернул газетенку: вот она, эта статья! Всего-то две колонки на первой полосе, но в них повторяются все те глупости, от которых сам г-н Патар безуспешно закрывал свой слух, ибо стоило ему войти в какой-нибудь салон или библиотеку, как он тут же слышал: «Как же, как же! Заколдованное кресло!»
По поводу этого невероятного стечения обстоятельств, приведшего к двум скоропостижным смертям (таким исключительно академическим!), газета «Эпок» сочла своим долгом поведать пространную легенду, уже успевшую оформиться вокруг кресла м-ра д’Абвиля. В определенных парижских кругах, которые так или иначе были причастны к тому, что творилось по ту сторону моста Искусств, многие были убеждены, что в этом кресле обитают духи мщения, которых наслал Элифас де Сент-Эльм де Тайбур де ла Нокс! А поскольку после своего провала этот пресловутый Элифас исчез, то репортеры «Эпок» не удержались от сожалений, что он, непосредственно перед тем как исчезнуть, произнес угрожающие слова, подтвержденные далее двумя скорбными кончинами. Выходя в последний раз из «Клуба пневматистов» (от «пневма» – дыхание, дух), обосновавшегося в салоне прекрасной г-жи де Битини, Элифас якобы сказал о кресле почтенного прелата дословно следующее: «Горе тому, кто дерзнет сесть в это кресло раньше меня!» Подводя итоги, газета «Эпок» не скрывала своего беспокойства. Конечно, рассуждала она, в отношении писем, которые оба покойные получили перед самой кончиной, Академия могла иметь дело с шуткой какого-то мистификатора. Но вдруг это опасный сумасшедший? И газета выразила желание, чтобы немедленно начались розыски Элифаса, и едва ли не потребовала вскрытия тел Мортимара и д’Ольнэ.
Статья была без подписи, но г-н Патар все равно обрек поруганию анонимного автора, для начала обозвав его идиотом, после чего толкнул дверь, пересек первый зал, весь загроможденный колоннами, пилястрами, бюстами и многочисленными скульптурными монументами, воздвигнутыми в память усопших академиков, которым он на ходу отвесил поклон; потом миновал второй зал и прибыл наконец в третий, уставленный столами с обивкой из одинакового зеленого сукна в обрамлении симметрично расположенных кресел. В глубине на пространном панно выделялась величественная фигура изображенного во весь рост кардинала Армана Жана дю Плесси, герцога де Ришельё[20].
Г-н непременный секретарь оказался в так называемом Словарном зале, где академики собирались для работы над «Академическим словарем»[21].
Пока здесь было пусто.
Он затворил за собой дверь, устроился на своем привычном месте, разложил почту на столе и заботливо поместил в углу, за которым ему удобно было приглядывать, свой зонтик; без него Патар никогда никуда не выходил и заботился о нем ревниво, как о предмете почти священном.
Потом он снял шляпу, заменил ее маленькой шапочкой черного бархата, украшенной вышивкой, и начал обход помещения мягкими, чуть шаркающими шагами. Столы, мимо которых он проходил, были расставлены таким образом, что между ними оставалось свободное пространство, где помещались кресла. Среди них были и знаменитые.
Подходя к таким, г-н непременный секретарь задерживал на них свой опечаленный взгляд, качал головой и шептал прославленные имена. Обойдя весь зал, он очутился перед портретом кардинала Ришельё. Он снял перед ним свою шапочку и поздоровался:
– Приветствую тебя, великий человек! – Потом повернулся к великому человеку спиной и погрузился в созерцание одного из кресел.
То было кресло как кресло, ничуть не отличавшееся от остальных, собранных в этом зале, – с квадратной спинкой и четырьмя ножками, ни больше ни меньше. Но именно в нем имел обыкновение сиживать во время заседаний монсеньор д’Абвиль, и после смерти прелата оно по-прежнему пустовало.
Никто более не садился в него: ни бедный Жан Мортимар, ни несчастный Максим д’Ольнэ, которым так ни разу и не представился случай переступить порог зала закрытых заседаний – Словарного зала. Ибо во всем царстве Бессмертия только здесь было ровно сорок кресел – точно по числу самих Бессмертных.
Итак, г-н непременный секретарь созерцал кресло монсеньора д’Абвиля.
Он сказал вслух:
– Заколдованное кресло! – и пожал плечами. Потом произнес как бы в шутку роковую фразу: – «Горе тому, кто дерзнет сесть в это кресло раньше меня!» – Он вдруг подошел к креслу так близко, что почти задел его. – Ну уж я-то, – вскричал он, ударяя себя в грудь, – я, Ипполит Патар, который смеется над всем этим вздором: и над дурным глазом, и над господином по имени Элифас де Сент-Эльм де Тайбур де ла Нокс, – я сяду в тебя, Заколдованное кресло! – Развернувшись соответствующим образом, он приготовился осуществить свое намерение. Однако, уже наполовину согнувшись, вдруг передумал, остановился, выпрямился и проворчал: – Впрочем, нет, не стану садиться. Слишком глупо! Таким глупостям вообще не стоит придавать значения.
И г-н непременный секретарь вернулся на собственное место, коснувшись на ходу украдкой, одним пальцем деревянной ручки своего зонтика.
Тут открылась дверь и вошел г-н канцлер, ведя за собой за руку г-на директора. Г-н канцлер был просто г-ном канцлером, то есть избранным на эту должность сроком на три месяца до следующих выборов, а вот директором в этом триместре состоял сам великий Лустало – один из первых ученых мира. Итак, г-н канцлер вел его, а тот позволял вести себя за руку, как слепого. Происходило это вовсе не потому, что великий Лустало плохо видел, – нет, просто он отличался столь необыкновенной рассеянностью, что в Академии решили не отпускать его одного ни на шаг. Жил он где-то за городом, и, когда собирался в Париж, некий мальчуган лет десяти сопровождал его до самой привратницкой Академии, где и сдавал с рук на руки. Далее заботы о нем брал на себя г-н канцлер.
Обычно великий Лустало ничего не замечал и не слышал из того, что происходило вокруг, и каждый старался оставить его в покое, наедине с возвышенными размышлениями, из которых в любую минуту могло родиться грандиозное открытие, способное изменить условия человеческого существования.
Но на сей раз обстоятельства были столь серьезны, что г-н непременный секретарь отважился не только напомнить о них великому ученому, но и разъяснить их ему. Лустало не присутствовал на последнем заседании, за ним срочно послали лишь сегодня утром, и было более чем вероятно, что он оказался единственным во всем цивилизованном мире человеком, который еще не знал в этот час, что Максима д’Ольнэ постигла та же злая участь, что и Жана Мортимара, автора «Трагических ароматов».
– Ах, господин директор, какая катастрофа! – вскричал г-н Ипполит Патар, воздевая руки к небесам.
– Что же такое случилось, мой дорогой друг? – соблаговолил добродушно осведомиться великий Лустало.
– Как? Вы разве не знаете? Разве господин канцлер вам ничего не сообщил? Выходит, мне самому придется объявить вам эту скорбную весть?! Максим д’Ольнэ скончался!
– Упокой, Господи, его душу, – промолвил великий Лустало, сохранивший всю свою детскую веру в полной неприкосновенности.
– Скончался, как и Жан Мортимар, прямо здесь, в Академии… произнося свою торжественную речь…
– Что ж, тем лучше, – ответил ученый муж с самым серьезным видом. – Прекрасная смерть! – Он безмятежно потер руки. – Вы ради этого меня побеспокоили?
Г-н непременный секретарь и г-н канцлер обескураженно переглянулись. Затем, догадавшись по рассеянному взгляду великого ученого, что тот думает уже о чем-то другом, отвели его на привычное место. Там они его усадили, дали бумагу, перо, чернильницу и удалились с таким видом, будто хотели сказать: «Здесь ему будет покойно!»
Потом, устроившись в оконной нише, г-н канцлер и г-н непременный секретарь, бросив взгляд на пустынный двор, поздравили себя с удачной военной хитростью, которую пустили в ход, чтобы избавиться от газетчиков. Накануне вечером было официально объявлено, что после принятия решения о присутствии на похоронах Максима д’Ольнэ Академия соберется в полном составе лишь через неделю, чтобы обсудить вопрос о новом преемнике м-ра д’Абвиля, поскольку вопрос этот, несмотря на два успешных голосования, по-прежнему оставался открытым.
Однако журналистов обманули. Выборы назначили на другой же день после смерти Максима д’Ольнэ, то есть на тот самый, когда мы проследовали за г-ном непременным секретарем мимо привратницкой в Словарный зал. Попросту говоря, на сегодня. Заботами г-на непременного секретаря каждый академик был предупрежден об этом заранее в частном порядке, и заседание, столь же чрезвычайное, сколь и тайное, должно было начаться через полчаса.
Г-н канцлер шепнул на ухо г-ну Ипполиту Патару:
– А Мартен Латуш? От него есть хоть какие-нибудь известия?