О, после стольких ужасных переживаний что это за дивный миг! Г-н Патар был искренне тронут участью старого холостяка Мартена Латуша, павшего жертвой – увы, не он один – тирании своей собственной старой служанки.
– Полно, не стоит слишком меня жалеть, – подал голос меломан. – Если бы у меня не было Бабетты, я бы скоро очутился на соломе со своими причудами! Мы ведь совсем не богаты, а я ради коллекции совершаю настоящие безумства. Бедная Бабетта вынуждена каждую полушку резать еще пополам, лишь бы хоть как-то свести концы с концами, и все из-за меня. Она заботится обо мне, как родная мать. Но, увы, она и слышать ничего не хочет о музыке!
Выговорив это, Мартен Латуш благоговейно провел рукой по своим обожаемым инструментам. А те будто только и ждали ласки его трепетных пальцев, чтобы всей своей нежной душой отозваться, застонать, заплакать вместе с хозяином…
– Вот так я их и ласкаю – нежно-нежно, нежно-нежно… Так нежно, что одни лишь мы знаем, о чем плачем! А порой… иногда… очень редко, когда мне удается услать Бабетту за покупками, я беру свою милую гитерну, на которую натянул самые старые струны, какие только сумел раздобыть! И играю на ней старинные мелодии, как заправский трубадур. Нет-нет! Я вовсе не несчастен, господин непременный секретарь. Верьте мне! К тому же, должен вам сказать: у меня ведь еще есть пианино! Уж на нем-то я играю когда угодно и что угодно: душещипательные арии, сладкозвучные увертюры, бравурные марши, – в полную силу, во весь голос! О-о, это совершенно волшебное пианино, и оно ничуть не тревожит Бабетту, когда она занята стиркой!
Тут Мартен Латуш подскочил к пианино и набросился на него с неистовой яростью, стремительно молотя пальцами по всей длине клавиатуры. Г-н Ипполит Патар, став свидетелем этого бурного натиска, приготовился к тому, что инструмент мощно отзовется. Но каково же было его изумление, когда в ответ на столь пылкие старания не послышалось ни единого звука! Это оказалось так называемое «немое» пианино, одно из тех, что производят для любителей упражняться в гаммах, не терзая при этом уши соседей.
Мартен Латуш играл, откинув голову, обратив взор к небесам. Его кудри развевались по ветру вдохновения. Он томно молвил, летая пальцами по клавишам:
– Иногда я играю так весь день! И один лишь я слышу это! Но это оглушает. О-о, как это оглушает! Словно настоящий оркестр!
Потом он вдруг резко захлопнул крышку инструмента, и г-н Патар с удивлением увидел, что он плачет… И тогда растроганный непременный секретарь приблизился к несчастному любителю музыки.
– Друг мой… – произнес он очень тихо и ласково.
– О-о, вы так добры… Я знаю, вы так добры!.. – отвечал Мартен Латуш дрожащим голосом. – Я так счастлив быть в Академии, там, где есть такой человек, как вы! Ну вот, теперь вам известны все мои маленькие тайны и слабости и мой таинственный маленький кабинет, где происходят подозрительные встречи… Теперь вы, наверное, понимаете, почему я пришел в такое раздражение, когда узнал, что Бабетта подслушивает под дверью. Я ее очень люблю, мою старую экономку, мою Бабетту, но я люблю также и мою милую гитерну и не хотел бы потерять ни ту, ни другую. Тем более… – Он наклонился к уху г-на Патара – тем более, что порой здесь бывает нечего поесть. Но тсс… Ах, господин непременный секретарь! Вы, конечно, старый холостяк, однако не коллекционер! Нет ничего губительнее души коллекционера для тела старого холостяка. Да-да! К счастью, у меня живет Бабетта. И я все равно заполучу ту шарманку, которая мелет такие старые-престарые песни! Не исключено, что это та самая шарманка, которая фигурировала в деле Фюальдеса, кто знает? – Г-н Мартен Латуш встал и вытер взмокший лоб тыльной стороной ладони. – Идемте, – спохватился он. – Уже поздно. – С великими предосторожностями он проводил г-на непременного секретаря из таинственного маленького кабинета в просторную библиотеку. Тщательно заперев за собой дверь, он сказал, стоя на пороге: – Да, уже поздно! Но как вы решились добраться до меня в такое время, господин непременный секретарь?
– Прошел слух, что вы отказываетесь от кресла монсеньора д’Абвиля… Так напечатано в вечерних газетах.
– Глупости! – заявил Мартен Латуш серьезным тоном. – Я сейчас же сяду за написание тройного похвального слова – в честь д’Абвиля, Мортимара и д’Ольнэ.
Г-н Патар добавил:
– А я завтра отправлю протест в газеты. Ответьте мне, дорогой коллега… – начал он фразу, но замялся.
– Что же вы? Продолжайте!
– Вероятно, я покажусь нескромным… – Чувствовалось, что г-н Ипполит Патар действительно в большом затруднении. Он вертел туда-сюда ручку своего зонтика. Наконец решился: – Вы оказали мне столько доверия, что я рискую навлечь на себя… Могу ли я хотя бы спросить… если вы не сочтете это невежливым… Вы хорошо знали господ Мортимара и д’Ольнэ?
Мартен Латуш отреагировал не сразу. Он подошел к столу, взял лампу и поднял ее над головой, чтобы посветить г-ну Ипполиту Патару.
– Я провожу вас, господин непременный секретарь, – предложил он, – до выхода на улицу. Разумеется, если вы боитесь возвращаться один, я готов сопровождать вас до самого вашего дома. Квартал, кстати, несмотря на свой мрачноватый вид, довольно тихий…
– Нет-нет, дорогой коллега! Прошу вас, не беспокойтесь.
Мартен Латуш не стал настаивать.
– Как вам угодно. Я вам посвечу.
Они добрались до лестничной площадки, и только тогда новоиспеченный академик ответил на вопрос, заданный ему г-ном непременным секретарем.
– Да-да, конечно, я хорошо знал господина Мортимара. Максима д’Ольнэ тоже. Мы даже были друзьями… старыми друзьями. И когда мы все втроем встали, так сказать, в очередь к креслу монсеньора д’Абвиля, то решили: пусть все идет само собой, не станем вмешиваться в события и ни в коем случае не позволим себе интриговать друг против друга. Мы порой собирались вместе – то у меня, то у кого-то из них, – чтобы обсудить ход дела. А после избрания господина Мортимара, когда мы собрались у меня, эта история с угрозами Элифаса послужила поводом для беседы скорее шутливой, чем…
– Да, но… – перебил его г-н Патар, – эта беседа так переполошила вашу Бабетту! И вот тут, дорогой коллега, я проявлю, очевидно, некоторую нескромность. О каком преступлении шла речь, когда вы воскликнули: «Нет! Нет! Возможно ли такое? Это же было бы величайшим преступлением на свете!»
Мартен Латуш помог г-ну Патару спуститься еще на несколько ступенек, умоляя его из осторожности ощупывать лестницу ногой, после чего произнес:
– Ну что вы! Тут нет никакой нескромности… вовсе никакой. Право, вы шутите. Я ведь вам уже объяснял, что Максим д’Ольнэ, хоть и не подал виду, все-таки был глубоко обеспокоен угрозами этого Элифаса, который к тому же сразу исчез, едва они прозвучали. Так вот, в тот раз мы поздравляли Мортимара с избранием, которое свершилось за два дня перед тем. Максим д’Ольнэ в шутку, разумеется, посоветовал Мортимару остерегаться мести, которая ему якобы грозит. Ведь этот Сар во всеуслышание объявил, что кресло принесет горе тому, кто в него сядет, не так ли? Ну а я, в тон ему, ничего лучше не придумал… Аккуратнее, господин непременный секретарь! Я ничего лучше не придумал, чтобы перещеголять его в остроумии… Осторожнее, тут потолок низкий! Да, так я тогда вскричал довольно напыщенно: «Нет! Нет! Возможно ли такое? Это же было бы величайшим преступлением на свете!» Ну вот, мы и пришли.
Действительно, оба ученых мужа стояли у выхода на улицу. Мартен Латуш с лязгом отодвинул тяжелый железный засов, повернул в скважине огромный ключ и, потянув на себя дверь, выглянул наружу.
– Все тихо, – сообщил он, – все уже спят… Может, мне все-таки проводить вас?
– Нет! Нет! О, я глупец! Жалкий глупец! Ах, дорогой коллега, позвольте в последний раз пожать вашу руку!
– Как? В последний? Неужели вы считаете, что я умру, как и остальные? Но я вовсе не собираюсь! К тому же у меня совершенно здоровое сердце!
– Нет! Нет! Я ничего подобного не имел в виду. Будем надеяться, что настанут не такие грустные времена, и мы сможем когда-нибудь посмеяться над всей этой историей. Пора! Прощайте, мой любезный новообретенный коллега! Прощайте! И еще раз примите мои самые искренние поздравления!
С легким сердцем, совершенно успокоившись и бодро постукивая зонтиком о мостовую, г-н Ипполит Патар уже ступил на Новый мост, когда Мартен Латуш вдруг окликнул его:
– Ах, да! Только одно слово! Не забудьте, что все это – мои маленькие тайны!
– О, вы меня плохо знаете! Само собой, я не видел вас сегодня вечером. Спокойной ночи, мой друг!
Глава V. Эксперимент № 3
Великий день настал. Он был назначен Академией через две недели после торжественных похорон Максима д’Ольнэ. Достопочтенное Братство не желало еще более усугублять и без того неловкое положение, в котором оно очутилось после неожиданной кончины двух соискателей. Приближалась развязка, призванная положить конец всем тем нелепым слухам, которые распускали ученики и последователи Элифаса де ла Нокса, а также друзья прекрасной г-жи де Битини и «Клуб пневматистов» в полном составе. Что до самого Сара, то он, казалось, стерся с поверхности земли. Во всяком случае, все усилия, направленные на его розыски, ни к чему не привели. Свора репортеров, пущенная по его следу, вернулась совершенно обескураженная. В итоге это навязчивое отсутствие стало главным поводом для беспокойства, ибо из него со всей очевидностью следовало, что Сар скрывается. Но вот почему он прячется?
Было бы несправедливым утаить, что здравые головы, оправившись от первого, или, точнее, от второго потрясения, заставившего их слегка закружиться (впрочем, где вы найдете такие головы, которые, даже находясь в отменном здравии, не кружатся порой?), едва кризис миновал, вновь обрели идеальное равновесие.
Самым уравновешенным из людей выглядел г-н Ипполит Патар – к нему даже возвратился румянец.