И тогда г-н Элифас де Сент-Эльм де Тайбур де ла Нокс, никогда не смеявшийся прежде, откровенно расхохотался.
– Это даже слишком забавно! – воскликнул он. – Друзья мои, конечно, я сохраню ваш секрет. Не переживайте на сей счет.
После чего он торжественно пожал руки г-ну и г-же Лалуэт, объявил, что счастлив познакомиться с такими славными людьми, поклялся, что для него не будет в жизни большей радости, чем увидеть г-на Лалуэта академиком, с достоинством откланялся, вышел на улицу, где и исчез, удалившись шагом размеренным и спокойным.
Глава XII. Надо быть вежливым со всеми, особенно во Французской Академии
Г-жа Лалуэт ничуть не преувеличила, предсказав г-ну Лалуэту, что он станет знаменитостью. Не было за эти два месяца человека более известного, чем он. Его дом ломился от газетчиков, его фотографии красовались в иллюстрированных журналах всего мира. Надобно заметить, что г-н Лалуэт принял все эти знаки внимания как должное. Такое впечатление, что храбрость, которую он якобы проявил в опасных обстоятельствах, лишила его всякой скромности. Мы употребляем выражение «якобы проявил», поскольку на самом деле г-н и г-жа Лалуэт теперь совершенно не опасались мести Сара. Его посещение, заставившее их переволноваться до крайности, в конечном счете придало им уверенности и вселило надежды на лучшее будущее.
И оно не заставило себя ждать. Г-н Жюль Луи Гаспар Лалуэт был единогласно избран в Академию чрезвычайным собранием достославного Братства. Надо ли говорить, что ни один человек не посмел оспорить у него венец мученика.
В течение нескольких недель, последовавших за избранием, не проходило и дня, чтобы в подсобном помещении торговца картинами и антиквариатом не объявлялся г-н Ипполит Патар. Он посещал новоиспеченного академика ближе к вечеру, чтобы остаться никем не узнанным, проникал в дом через низенькую дверь со двора, торопливо пересекал лавку и запирался с г-ном Лалуэтом в маленьком кабинете, где их никто не мог побеспокоить. Они готовили речь. Г-н Лалуэт вовсе не хвастал, утверждая, что у него превосходная память. Она была просто великолепной! Он зубрил речь наизусть без единой ошибки! Г-жа Лалуэт лично следила за этим. Она заставляла его декламировать этот шедевр ораторского искусства даже на супружеском ложе – как на сон грядущий, так и по пробуждении. Она научила мужа правильно переворачивать листы с речью, как если бы он взаправду ее читал – поочередно, один за другим. Она же взяла на себя заботу пометить верх каждого из листов маленьким красным значком, чтобы г-н Лалуэт не держал их перед собой и перед всем честным народом вверх ногами.
Наконец канун славного дня, ожидание которого держало весь Париж в лихорадочном возбуждении, настал. Все газеты к тому времени уже открыли на улице Лаффит свои постоянные представительства. Три предыдущих эксперимента не оставляли ни малейшего сомнения в том, что г-н Лалуэт обречен на скорую и неминуемую гибель. Поэтому каждые пять минут все жаждали получать известия об этом великом человеке. В его отсутствие (было объявлено, что он отдыхает и никого не принимает) нелегкий труд отвечать на вопросы взяла на себя г-жа Лалуэт. Бедная женщина, казалось, падала с ног от усталости, но при этом сияла, поскольку на самом деле г-н Лалуэт чувствовал себя отлично и был здоров как бык.
– Как бык! Вы слышите, господин редактор? Так и напишите в своей газете: он здоров как бык!
Г-н Лалуэт тем временем находился совсем в другом месте. Он просто-напросто потихоньку сбежал из собственного дома, поскольку слава докучала ему как раз в тот момент, когда он более всего нуждался в одиночестве, чтобы еще несколько раз напоследок повторить свою выдающуюся речь. Рано утром, до наступления рассвета, тайком от всех он перебрался в дом к родственнику своей жены, который держал лавчонку на площади Бастилии. Там на втором этаже имелся даже телефон, который любезный родственник предоставил в полное распоряжение г-на Лалуэта. Наличие телефона дало г-ну Лалуэту возможность, не смущаясь расстоянием, отделявшим его от жены, читать ей (а ей слушать) самые сложные периоды той замечательной речи, автором которой являлся, к слову сказать, г-н Ипполит Патар.
Как было условлено, он пришел в лавочку на площади Бастилии около шести часов вечера. Все, казалось, шло наилучшим образом, пока в беседе между двумя коллегами не случился небольшой инцидент.
– Мой дорогой друг, – обратился г-н Ипполит Патар к г-ну Лалуэту, – вы вправе гордиться: никогда еще под куполом Академии не намечалось столь торжественного и славного заседания! Академики намерены присутствовать в полном составе. Вы слышите? В полном! Все без исключения собратья желают засвидетельствовать чрезвычайное уважение, которое к вам питают. Все как один заявили, что непременно будут на заседании, даже Лустало! А ведь этот великий человек так занят, что не побеспокоился ни ради Мортимара, ни ради д’Ольнэ, ни даже ради Мартена Латуша, хотя его избрание вызвало у Лустало живейшее любопытство.
– Ах, вот как, – промямлил г-н Лалуэт, сразу же заметно сникший, – значит, и господин Лустало…
– Он потрудился лично написать мне об этом.
– Как любезно с его стороны!
– Да что с вами такое, дорогой Лалуэт?
– Ну… да… То-то и оно! – отвечал г-н Лалуэт. – Может, конечно, ничего такого и не произошло, но, кажется, я вел себя с великим Лустало не очень-то…
– Как «не очень-то»?
– В свое время я его посетил… как раз перед тем, как выставить свою кандидатуру. Я приехал к нему спросить, стоит ли верить в Тайну Тота и во все эти бредни по поводу смерти Мартена Латуша. Он весьма решительно поднял меня на смех. Мнение этого великого человека, хоть и было высказано в выражениях несколько необычных, даже грубоватых, что меня порядком шокировало, тем не менее во многом повлияло на мое решение баллотироваться в Академию.
– Полно вам! Совершенно не вижу, из-за чего тут беспокоиться.
– Погодите, господин непременный секретарь, погодите! Когда я окончательно выдвинул свою кандидатуру, мне полагалось нанести официальные визиты всем академикам, верно?
– Разумеется! Этим обычаем нельзя пренебречь, не дав тем самым доказательства своей исключительной неучтивости. Тем более что Академия не усомнилась первой пойти вам навстречу, осмелюсь напомнить, мой дорогой господин Лалуэт!
– Да-да, конечно, это ужасно невежливо по отношению к человеку, в некотором роде имевшему право на официальное знакомство со мной. Однако я так и не нанес визит великому ученому Лустало.
Г-н Ипполит Патар буквально подскочил на стуле.
– Как?! Вы не почтили своим вниманием светило науки?!
– Честное слово, нет…
– Но… господин Лалуэт… вы пренебрегли всеми нашими традициями!
– Увы, я сознаю это.
– То-то и удивительно! Такой человек, как вы… вы… Вы же оскорбили Академию!
– О! Господин непременный секретарь, я вовсе не хотел…
– Однако сделали это! Так почему же вы, господин Лалуэт, не удосужились нанести визит великому Лустало?
– Я сейчас вам все объясню, господин непременный секретарь, все объясню. Это из-за Аякса с Ахиллом! Из-за этих громадных собак, которые меня до смерти перепугали, и еще из-за Тоби, того великана… У него, знаете, такой вид, что не больно-то успокаивает!
Г-н Патар издал некое невнятное «О», выражавшее крайнее изумление.
– Вы!.. Вы!.. Такой храбрый человек!
– Всякими выдумками меня, конечно, пронять нелегко, но вот действительности я порой побаиваюсь. Посмотреть только на их здоровенные клыки! И еще я слышал крики!
– Крики?
– Да! Сначала собаки выли, как по покойнику, а потом раздался душераздирающий человеческий крик, причем не один раз.
– Душераздирающий человеческий крик?
– Ну да. Ученый-то мне растолковал, что это, дескать, какой-нибудь браконьер подрался на берегу Марны с лесничими. Но честное слово, вопли доносились такие, будто кого-то живьем резали! Места там пустынные… Дом на отшибе… Так вот и получилось, что я не осмелился поехать туда еще раз.
При этих словах г-н Патар уселся за стол, вынул железнодорожное расписание и бегло просмотрел его.
– Нам пора! – оживился он.
– К-куда?
– Как куда? К нему, конечно, к великому Лустало! Поезд через пять минут. Так, по крайней мере, будет полбеды, ведь официально вы станете академиком только завтра.
– Ба! – воскликнул г-н Лалуэт. – Так вы со мной? Если да, я не против. С вами – пожалуйста! Вы их хорошо знаете, этих зверюг?
– Да. И великана Тоби тоже.
– Тогда – браво! Заодно там и пообедаем, в Ла Варенне, в привокзальном ресторанчике, пока будем ждать обратный поезд.
– Не загадывайте. Вдруг нас пригласит к обеду сам великий Лустало? Не вижу в этом ничего невероятного.
Они стали спускаться по лестнице, чтобы бежать на ближайшую железнодорожную станцию Венсен.
Тут раздался телефонный звонок.
– Наверное, госпожа Лалуэт, – предположил новоиспеченный академик. – Сообщу ей, что мы пообедаем за городом. – Он бросился к аппарату и сорвал трубку.
Телефон помещался в глубине комнаты, под маленькой электрической лампочкой. Не исключено, что электрический свет произвел столь странный эффект или же в трубку было сказано нечто такое, что потрясло беднягу, только г-н Лалуэт враз позеленел. Г-н Патар, наблюдая за ним, обеспокоенно спросил:
– Случилось что-нибудь?
Г-н Лалуэт бессильно повис на аппарате.
– Не клади трубку, Евлалия! Надо, чтобы ты повторила это господину непременному секретарю.
– Что там еще?! – от неожиданности вздрогнул г-н Патар, будто его ударили.
– Письмо! От господина Элифаса де ла Нокса! – пробормотал г-н Лалуэт, продолжая неудержимо зеленеть.
Услышав такую новость, сам г-н Патар сделался желтым, как лимон, и испустил возглас крайнего изумления. Потом схватил второй наушник и прижал к уху.
Оба они слушали голос г-жи Лалуэт, которая зачитывала им текст письма, пришедшего на имя ее мужа.
«Мой дорогой г-н Лалуэт!