— Я ждал! — встретил старик Алтуфьева.
— Вы ждали меня? — удивился тот.
— Нет, всадника… отсюда…
— Всадника! — усмехнулся Алтуфьев, но сейчас же смолк, потому что вспомнил, что ведь сам он, явившийся на лошади, был всадником.
«Отсюда всадник привезет смерть графу!» — вспомнил он также.
— Пойдемте! — сказал старик.
Алтуфьев сделал невольное движение назад.
— Пойдемте! Все равно вы ничего не измените, — сказал ему старик и пошел к графской спальне.
Григорий Алексеевич покорно последовал за ним.
Граф провел беспокойную ночь в полузабытье и в бреду. Однако к утру ему стало лучше — он успокоился.
Рыбачевского земский доктор сам повез в Москву с первым поездом.
Старый камердинер всю ночь провел у постели графа, а утром Овинский отослал его, чтобы он отдохнул. Старик пошел в сад, на насыпь, Овинский же остался у больного.
Граф долго лежал тихо, потом попросил пить, затем опять долго смотрел на сидевшего у него в ногах Овинского. Лицо его из бледного стало почти сквозным и странно сливалось теперь с белизной седых волос, бороды и полотна подушки. Свет из окна прямо падал на него. Хотели опустить занавеску, но граф не позволил.
— Неясно! — произнес он наконец, строго на этот раз глядя на Овинского.
Тот старчески кротко посмотрел на него и ответил:
— Что неясно, граф?
— Неясно, почему вы позволили мне так легко унести часы… во Флоренции, — граф приостановился, глубоким вздохом забрал воздух и докончил: — И отчего они не были спрятаны у вас, а лежали на столе, на виду?
Вслед за тем граф закрыл глаза и отвернул слегка голову к стене, как бы не ожидая ответа от Овинского.
Брови того поднялись, и жалкое лицо стало еще более жалким.
— Они были у меня спрятаны, — заговорил он. — О, они всегда были у меня спрятаны, я их берег, как зеницу ока… я их берег!.. Их никто никогда не видел у меня… Вы ведь знаете, что это было повторение труда Симона Конарского?
Граф ничего не ответил.
— Но вы не знаете, может быть, что в буквах этих часов содержится ключ к великому Зогар-Зефироту?
Граф открыл глаза.
— Знаю!
— Если знаете, то, вероятно, имея в руках ключ, искали подлинный текст Зогар-Зефирота?
— Всю жизнь!
— И он не давался вам?
Граф одними глазами показал, что нет.
— Ну, вот видите! И у меня был такой же ключ в руках, и я всю жизнь искал подлинный текст. И вдруг во Флоренции, в книжной лавке еврея-букиниста…
— Я тоже бывал у него! — проговорил Горский.
— Я нашел кусок пергамента, цену которого вы можете знать.
— У букиниста-еврея?
— Да.
— Сколько раз я бывал у него и искал! — повторил Горский.
— Еврей как-то странно уступил мне этот пергамент: он, не торгуясь, отдал его в придачу к другим книгам. Как бы то ни было, подлинный Зогар-Зефирот был в моих руках. Дома у меня лежали часы с ключом к нему, над которым работал так усердно Симон Конарский. Я спешил домой, не помня себя от радости. Я пришел, дрожал от нетерпения; забыв обо всем, я достал часы, развернул свой пергамент и был наказан за свою поспешность, за то, что не принял должных мер, чтобы предаться великому делу. Явились вы. Дух зла препятствует до самой последней минуты великому делу, и в вас был этот дух. Вы были ожесточены, злоба душила вас. И что же? Оказалось, что причиной этой злобы были часы, те самые, которые нужны были мне. Вы увидели их на столе, взяли. Из всего, что вы говорили мне, я понимал лишь сначала, что не имею права владеть этими часами, что недостоин еще узнать тайну, великую тайну… жизни и смерти!.. Я испугался, а как только испугался, то стал действительно недостоин. Я не сумел победить явившегося ко мне в вас духа зла и был сам побежден им. Он овладел мной до того, что я оробел и позволил вам унести ключ, потому что счел себя недостойным иметь его в своих руках. Вы, сами того не зная, приходили, чтобы убить меня, и убили бы, если бы я не позволил вам унести часы. Я понял тогда, что текст мог остаться у меня, но ключа я лишился и должен был начать за свою слабость новые испытания в поисках его. Вот отчего вы унесли тогда часы от меня. Когда я встретился с вами в Нюренберге за братским столом нашего собрания второй степени, то подумал, что настало время, что вы вернете мой ключ, что он уже заслужен мною. Однако вы не пустили меня к себе, вы не ответили на мое письмо. Значит, было еще рано. Я стал ждать…
Лицо графа осветилось тихим и грустным спокойствием.
— Но зато теперь… Ключ был уже у вас, и я вам могу вернуть его навсегда, — произнес он.
— Поздно, — ответил Овинский, — три года тому назад пергамент сгорел у меня во время пожара…
В этот момент в спальню вошел старый слуга и, доложив: «Господин Алтуфьев», — смолк, остановившись у двери.
— Проси, приведи сюда, я жду его, — сказал граф, вдруг оживляясь.
Старик-слуга будто не слышал приказания.
— Я жду его! — повторил граф.
Старик сделал движение, чтобы заговорить.
— Я жду его! — сказал граф в третий раз. — Приведи его!
Камердинер повернулся и вышел.
Горский протянул руку к Овинскому:
— Завещание подписали?
Овинский поспешно вынул бумагу из кармана и подал ее графу.
— Я не мог подписать его, — сказал он.
— Почему?
— По уставу общества, который мы все обещались хранить, братья не имеют права свидетельствовать завещание брата, если он не оставляет состояние братству, не имея детей. Мы можем свидетельствовать только в пользу братства и детей.
— Так как же завещать? — спросил граф. — Вы думаете, я хочу нарушить правила нашего устава?
— Вы завещаете ваше состояние Надежде Константиновне Власьевой.
— Ну да, моей дочери!
— Она — ваша дочь?
— Моя и моей жены, графини Наталии Николаевны. Графиня перед смертью поручила своего ребенка заботам своей приятельницы, старой девицы Евлалии Андреевны Дубиковой. Когда я отказался от ребенка, Евлалия Андреевна упросила другую свою тогдашнюю приятельницу и соседку Власьеву принять ребенка. Власьева также для родов приезжала в Москву и разрешилась мертвой девочкой. Она вместо своей приняла мою и воспитала ее как дочь.
— И вы уверены, что это не выдумка?
— Уверен. Я узнал это от повивальной бабушки, которой не было основания лгать. И потом я имел подтверждение.
— От кого?
— От нее, — показал граф на портрет, стоявший на стуле со вчерашнего дня.
— Ну, тогда я готов подписать завещание, — сказал Овинский, — только какой фамилией? В Москве я живу под именем старого часовщика.
Граф поморщился — он забыл об этом. Подумав, он произнес:
— Что же делать? Кого же просить дать третью подпись?
— Две у вас есть.
— Священника и дьякона церкви села Спасского.
— Двух подписей достаточно, если завещание написано собственноручно.
— Я сам писал его.
— Тогда двух подписей достаточно.
Граф завозился на кровати — он хотел спрятать завещание в ящик стола. Овинский помог ему.
Вошел Алтуфьев.
О вчерашнем происшествии с Рыбачевским он еще ничего не знал, но заранее решил избегать разговоров с графом, которые могли бы взволновать того.
Он поздоровался, стараясь не показать вида, что его поразила происшедшая в графе болезненная перемена, сел на стул у кровати и начал расспрашивать Горского о здоровье. Овинский удалился.
— Представьте себе, граф, — весело начал рассказывать Алтуфьев, вполне уверенный, что развлечет своим рассказом больного, — я сейчас нашел у вас клад.
— Клад?
— Да, на вашей земле, у столба со сфинксом.
И Алтуфьев подробно изложил графу, как он сидел у этого столба, как вдруг пришла ему в голову разгадка таинственной надписи и как он сегодня открыл сундук под камнем с кольцом.
— Сколько раз я перечитывал эту надпись, — улыбнулся граф, — и никогда не приходило мне в голову такое простое, низменное толкование ее. Правда — может быть, потому, что мне известно более возвышенное значение этой надписи.
— У нее есть более возвышенное значение?
— Как во всем. Вы видели в саду статую, которая указывает вверх, а другой рукой — вниз: наверху как внизу. Все на земле имеет свое повседневное, низкое значение и вместе с тем высшее и еще более высокое. Что же заключал в себе этот сундук?
— Не знаю. Сам я не сумел открыть его, а испортить жаль. Я принес его к вам. Если хотите, я покажу.
— Покажите!
Граф говорил совершенно бодро, все время перебирая руками край одеяла. Алтуфьеву показалось, что опасения, которые высказывал старый камердинер, вводя его сюда и прося быть осторожным, совершенно напрасны и во всяком случае преувеличены.
Он принес из кабинета оставленный им там бронзовый сундук и показал его Горскому.
Тот с любопытством оглядел интересную вещь и сейчас же распознал, что это венецианская работа. Он подвигал маленький барельеф на месте, под которым оказался постоянный ключ. Граф велел Алтуфьеву повернуть его. Тот повернул и открыл сундук. Там лежал свернутый небольшой кусок пергамента. Больше ничего.
— Зогар-Зефирот! — воскликнул граф, развернув пергамент.
Алтуфьев, не поняв восклицания графа, нагнулся, чтобы посмотреть, что было на пергаменте. Там были изображены один под другим три треугольника, покрытые буквами, пентаграммами и линиями.
Григорий Алексеевич ничего не мог разобрать. Он видел только, как загорелись глаза графа, как вдруг порозовели его щеки и как крепко сжал он пальцами кусок пергамента.
«Какая же это смерть? — подумал он. — Ведь к нему возвращается жизнь!»
— Скорее принесите мне часы!.. — проговорил граф, не отрывая взора от непонятных письмен, — из кабинета те часы… Вы знаете…
Алтуфьев снова пошел в кабинет, нашел на столе часы и вернулся с ними к графу.
— Ах, если бы вы только знали, если бы вы были подготовлены, чтобы понять, что тут сказано! — произнес Горский и улыбнулся.
Эту улыбку — так светла была она — никогда потом не мог забыть Алтуфьев.