— Придержите собак, — потребовал инквизитор, твердо сжимая пальцы на плече Лео, — дайте пройти.
— А куда вы собрались, де Лерида? — поинтересовался майор Хартман. — У меня к вам еще разговор есть.
— Я никуда не ухожу, господин Хартман, — с неприязнью отозвался тот, — или вы думаете, я пойду гулять по городу в пиджаке? Пропустите моего человека, и будет вам разговор и все, что захотите. Господин Грис, жду вас вечером с докладом.
Пальцы разжались. Не чуя под собой ног, Лео прошел мимо фургона в ворота и далее — на улицу.
И, не оглядываясь, до поворота. Завернул за угол — и бросился бежать.
И бежал до самой трамвайной остановки.
Глава 8
В старом городе — невзирая на недавний катаклизм и множество опасностей, подстерегающих неосторожных путников по мере приближения к трансценденту — как ни странно, кипела жизнь.
Внешний периметр отчужденной зоны отмечали высокие проволочные заграждения и контрольно-пропускные пункты Надзора. Периметр охватывал старый центр столицы по кольцу бульваров — где-то километра на полтора шире, чем купол трансцендента, едва различимый сейчас опаловой линзой в дневном небе. Многие дома, примыкавшие снаружи к периметру, оставались нежилыми, хотя запрета селиться там не было, да и опасности особой тоже.
Пролом в сефиру Милосердия, в Хесед, созданный Красным Львом и его соратниками, более-менее стабилизировался за прошедшие пять лет.
Слово Сотворения из Старшей Реальности, потенциал в чистом виде, неистовая, ничем не ограниченная горняя Любовь, что щедро рассеивает свое семя и не спрашивает согласия, снесла сердцевину города вместе с полутора сотнями верных соратников Красного Льва и им самим, вместе с парой эскадронов Рыцарей Креста, с особым отрядом Санкта Интегритас, сдерживающих магических существ, с техниками Артефактория (обеспечение поддержки щитов), с пехотой и артефакторной артиллерией, вместе с императорским дворцом, с музеями, парками, кварталами знати, государственными учреждениями и десятками тысяч жизней обычных горожан. Исковеркала, скомкала, расплавила, превратила в первичный бульон и пошла лепить из него такое, чему в человеческом воображении даже названия не нашлось.
Красный Лев ошибся — ни обуздать, ни использовать эманации Хесед оказалось невозможно. Смертным такое не под силу.
Канденций, что через естественные разломы истекает из сефир Средней Реальности, мира Йецира, несет в себе структурированную информацию и готовые образы, которым немного осталось до воплощения. Дело мага — проявить желаемое из великого множества форм. А то, что хлестало из здешнего рукотворного пролома, даже канденцием как таковым еще не являлось. Мезла, Сырая Любовь, чистый Свет, только что покинувший Абсолютную Реальность и пересекший Безну, едва преломленный и окрашенный первой из Старших Сефир.
Дис рассказывала, что ее командир, Артур Ллувеллин, научился сосуществовать с этой силой. С некоторой завистью говорила — Артур ни капли не боялся Сырой Любви и устроил себе логово на краю воронки. Спасибо, остальных бойцов с собой не затащил, их укрытия были рассыпаны по всему городу.
И хорошо, что у мира материального оказался огромный запас прочности, великая инерция. Разлом быстро зарастал фузой — хаотическим веществом, материализованной пеной, которая, словно запекшаяся кровь, залепляет раны Малку́т, нашего материального мира. Рукотворные разломы вообще быстро зарастают, если их искусственно не расчищать, а расчищать дыру в сефиру Милосердия никто не собирался.
Есть вероятность, что лет через тридцать-сорок она совсем зарастет, и люди смогут вернуться в старую столицу.
Лео помахал перед носом сонного охранника в будке значком Инквизиции (докатился, прозрачным голосом произнесла где-то в его голове Дис) и преспокойно прошел внутрь. Даже документов не спросили. Охраняли в основном от того, что могло выйти наружу, а не пройти внутрь.
Широкие залитые осенним солнцем проспекты были безлюдны. Когда-то здесь располагались самые богатые и респектабельные кварталы — светлые особняки с фронтонами и красивыми колоннадами высились вдоль улиц, а за коваными оградами еще буйствовала пышная осенняя листва. Ветки разросшихся кустарников и деревьев теперь некому и незачем было подрезать.
За границей охраняемой зоны оказалось ощутимо теплее, на несколько градусов — это процесс материализации Сырой Любви согревал землю и воздух. Неудивительно, что люди упорно продолжали здесь жить, пользуясь дармовым теплом и ничейными домами, а заброшенные парки, скверы и бывшие частные сады превратили в огороды. Близость трансцендента не особенно их беспокоила или они привыкли к чудесам.
Сохранившаяся на углу красивого многоэтажного дома с эркерами табличка сообщала, что когда-то это был «Проспект Согласия». Осот и цикорий пробивались сквозь щели в брусчатке, растаскивали булыжники в стороны и вспучивали мостовую. Красная телефонная будка у разоренного магазина лежала поперек тротуара, вокруг поблескивало разбитое стекло.
Лео шагал по ржавым трамвайным рельсам, распахнув пальто, и поглядывал на голубеющее небо — мягкая золотая осень словно вернулась. Интересно, расчистилось ли небо над городом, или такой прекрасный день только над зоной отчуждения и трансцендентом?
Вблизи было видно, что краска на домах местами облупилась, некоторые окна выбиты. Пряди плюща кое-где засохли, и стены казались иссеченными трещинами, а где-то разрослись настолько буйно, что дома целиком спрятались под складками зелени.
Прямо посреди пустой проезжей части на рельсах стоял когда-то роскошный диван с остатками резьбы и позолоты, с подушками красного бархата, влажными и выцветшими, в черных пятнах плесени. На диване сидел старик в мятой шляпе и лущил кукурузные початки, ссыпая зерна на расстеленный брезент. Он поднял голову, и Лео увидел голубоватую склеру между морщинистых век.
— Добрый день, — издалека поздоровался Лео, — не подскажете, где здесь дом шестнадцать дробь один?
Старик осклабил беззубые десны, зашипел: «Кыш, кыш!», помахал рукавом над брезентом и вернулся к кукурузе, ловко орудуя пальцами.
Лео обошел старика и зашагал дальше, разыскивая взглядом таблички с номерами на стенах домов. Через десяток шагов остановился как вкопанный — прямо на капители ограды, под пурпурными листьями клена, устроился ликой. Вот так вот при свете дня, в присутствии человека — воплощенный дух Сияющей Клиппы спокойно умывался и, словно кот, сгорбившись колесом, вылизывал ногу. Почуял взгляд, вытаращил желтые глаза-плошки, муркнул и канул куда-то в заросший сад.
Если существа из тех, что водятся только в волшебных долинах, чувствуют себя здесь как дома, то что же творится в эпицентре? Лео слышал, что Надзор время от времени проводит рейды во внутреннем кольце, вплотную опоясывающем трансцендент. Глубоко эмэновцам не забраться, но наловить разнообразных мутантов, измененных и покореженных Сырой Любовью, можно и по окраинам.
Или вот таких духов, между прочим, весьма редких, способных постоянно удерживать свою эктоплазменную плоть в определенной стабильной форме. Ликои, хоть и выглядят жутковато, на самом деле пугливы и относительно безобидны. Простецы напридумывали страшных сказок, гоняют и истребляют их, если дотянутся, но Надзор и Артефакторий нашли ликоям другое применение.
Так появляются орфы и подобные им искусственные полуживые-полумеханистические создания, бунтующие, пытающиеся вырваться, связанные множеством артефактов, печатей и волшебных пут. Гораздо, гораздо более опасные и непредсказуемые, чем создаваемые магами големы.
Лео фыркнул, не сдержавшись. Магия — это, значит, плохо, насилие над природой и насмешка над божественным замыслом, а кроить из магических существ уродливых кадавров себе в угоду — это хорошо и благолепно. Профаны, одно слово.
За оградой очередного особняка виднелся лоскут разрытой земли. Пожилая женщина в старой куртке, платке и резиновых калошах выбирала из отвала картошку. Рядом с ней толклась маленькая пегая собака, приветливо гавкнувшая Лео.
— Простите, пожалуйста, мадам, не подскажете ли, где здесь находился дом семьи Эхеверия? — Он взялся за прутья ограды, заглядывая внутрь. — В смысле, в каком доме семья Эхеверия проживала, не знаете ли?
Женщина с усилием разогнулась и смерила его суровым взглядом.
— А тебе кого там надобно?
— Кого-нибудь, кто там жил или служил семье Эхеверия. Садовник, горничные, кто готовил или убирал в доме, знаете кого-нибудь?
Женщина еще раз смерила Лео взглядом, ничего не ответила и ушла в недра особняка, у которого была выбита парадная дверь. Собака, виляя хвостом, последовала за ней. Снова вспомнились орфы, и Лео передернул плечами.
Что же произошло, спросил он себя очередной раз. Орфы зарычали, но де Лерида и ухом не повел. Мало того, никто из эмэновцев, включая майора, словно бы не заметили. Как будто так и надо. Может, орфам положено было залаять? Тогда почему не залаяли? Они же явно заинтересовались Лео. Явно!
Нет, де Лерида сказал: «Придержите собак». Значит, заметил. Все всё заметили, но Лео не арестовали. «Пропустите моего человека».
Де Лерида догадался, кто такой Лео? Раскусил незамысловатый маскарад? Но не задержал, почему?
Или орфы рычали на инквизитора? В смысле, и на инквизитора тоже?
Он что — маг? Маг, служащий Инквизиции?
Лео никогда не слышал ни о чем подобном.
А эмэновцы знали, кто он, и реакция псов их не удивила?
Кто же вы, господин де Лерида?
Лео подождал, не вернется ли женщина, понял, что это было окончанием беседы, и двинулся дальше, вглядываясь в таблички на воротах. Местами и самих ворот-то уже не оставалось, и Лео даже решил, что знает, куда подевался металл — где-то над крышами доносился мерный стук кузнечного молота и визг пилы. Интересно, во что превратятся эти кварталы лет через десять, если Надзор не решит очистить всю территорию и не выгонит поселенцев?
Особняк Эхеверия выделялся среди остальных: на четырехугольных столбах, соединявших между собой чугунные сегменты ограды, красовались резные пустынные розы тонкой работы — алебастровые раскрытые розетки со множеством полупрозрачных листьев-лепестков. Сам особняк, белый, классического стиля, с флигелями и колоннадой, красивой красной черепицей и кое-где сохранившимися витражными окнами, почти не пострадал за пять лет запустения.