Обтереть этой ветошью лицо Эмери он все же не рискнул.
— А… — Кассий поморщился. — Ничего особенного. Не хочет в медпункт. Никто тебя туда не тащит, Галка. Сиди, терпи, потом умоешься. С ним бывает, — Кассий посмотрел на Лео, — не беспокойтесь. Со всеми бывает. Мэри говорит, это от того, что мы растем быстро.
Лео волновало другое.
В класс начали заходить ученики первой старшей группы. Карл Дюсли закатил глаза, высунул язык и изобразил нечто дохлое. Остальные засмеялись, Кассий показал им кулак.
Вернулись Бьянка и Доменика с мокрым платком и засуетились вокруг Райфелла. Заметно было, что они стараются не разговаривать друг с другом и даже друг на друга не смотреть.
Лео потянул Хольцера за рукав и шепнул на ухо:
— Мне все же необходимо с вами поговорить, Кассий. Это очень важно. После уроков приходите в церковь, но только один.
Тот удивленно округлил глаза, однако кивнул.
Лео выбрал церковь потому, что в середине дня там пусто и тихо. По крайней мере, так было, когда Лео туда заглядывал.
Он вспомнил о карте только в конце следующего урока, когда ученики переписывали домашнее задание с доски. Сидя за учительским столом, Лео сунул руку в карман. И нащупал там… хм…
Откинувшись на спинку стула и пряча руки за краем стола, Лео вытащил находку.
Карт оказалось две. Два Черных Петера. Один новый, которого принесли Кассий с Доменикой, а другой старый, который, по словам Доменики, «где-то бродит» и которого Лео кто-то подсунул. Уж не Дефо ли? То-то он вокруг терся со своей тряпкой… вот же паршивец! Вот как это делается, оказывается.
Правда, новая колода уже не волшебная, и орфы ее не отыщут. Обычная колода, копия старой, вышедшая из-под рук талантливого, но малость заблудшего Эмери Райфелла. Что ж, игра продолжается.
И Лео невольно улыбнулся. Поймал удивленный взгляд Карла Дюсли и подмигнул ему.
Школьная часовня занимала часть первого этажа интерната, была просторной и скудно обставленной: алтарь с крестом в апсиде, три ряда деревянных скамеек, пустое пространство за скамьями, которое занимали разрозненные стулья, и две закрытые исповедальни, похожие на шкафы. Окна забраны витражами, но не с изображениями святых, а просто с кусочками синего, красного и зеленого стекла в форме ромбов. Частая решетка располагалась сразу за витражами — восточная стена часовни выходила на улицу, и начальство не желало, чтобы открытые окна служили ученикам искушением.
По левую руку от алтаря репетировал малочисленный школьный хор под руководством Далии Вебер. Аккуратно причесанная — светлые волосы подняты наверх и заколоты шпильками, — в синем шерстяном платье с белым воротничком, она постукивала указкой по пюпитру с нотами. Один из старших мальчиков медленно, отдельными аккордами аккомпанировал на расстроенном пианино.
Подростки старательно распевали «Agnus Dei» на разные голоса, и голоса эти были уж такие разные, что у Лео заныли зубы. Страшно подумать, что творится на мессе. Хотя падре Кресенте с его доброжелательностью наверняка и для этого кошачьего квинтета отыщет добрые слова.
— Miserere no-o-o-bis! Miserere no-o-o-bi-i-is!
О, мама Мелиор, лиши меня слуха.
Лео сел на край скамьи недалеко от ризницы. Огляделся — не идет ли Кассий. Как будто что-то нарочно мешало им поговорить — часовня постепенно наполнялась людьми. Похоже, Лео просчитался, назначив тут встречу, да еще вечером, даже не удосужившись посмотреть расписание служб.
Пришел взволнованный мальчик из второй старшей — Ламфрен Рогге — и уселся около исповедальни, наверное, падре ждал. Время от времени он устремлял взгляд к потолку и начинал, шевеля губами, загибать пальцы на руке — прегрешения, что ли, пересчитывал?
Еще минут через пять в часовню — ну здравствуйте! — прихромал Фоули. Он некоторое время притворялся, что одобрительно слушает хор, потом подошел поближе, поманил Далию к себе и что-то начал ей неслышно втолковывать. Та зарумянилась и отрицательно покачала головой. Фоули продолжал настаивать, и глаза у него засверкали, как у молодого.
Лео искоса наблюдал за ними и даже призадумался: неужели у директора и замужней учительницы, заметно его младше, намечается интрижка? На фоне повсеместного и отнюдь не целительного ужаса, который распространяли по школе Надзор и инквизитор, любому захочется утешить себя чем-нибудь вкусным или приятным — вот хотя бы романом.
Наконец, Далия позволила себя уговорить, отпустила подопечных, а сама легкой поступью упорхнула по проходу между скамейками. Фоули смотрел ей вслед, и вид у него был взволнованный и почему-то ужасно счастливый. Лео даже слегка ему позавидовал.
Директор попридирался для отвода глаз к двум мальчишкам-министрантам, расставлявшим церковную утварь. Парни выслушали его с постными лицами, согласно покивали, но едва директор отвернулся, один огрел другого кропилом по голове. Оба пронеслись мимо Лео, топая, как жеребцы. Из-под белых накидок-альб мелькали ноги в школьных брюках и видавшие виды ботинки.
Лео признал в одном незадачливого беглеца Маттео и невольно вспомнил величественные богослужения в огромном соборе в долине Горы Канигоу — Мирепуа были упертыми христианами, но при этом умудрялись напрочь отрицать власть Ватикана и отсчитывали собственную ветвь апостольской преемственности, опираясь на историю Иосифа Аримафейского.
В Канигоу, в соборе Святой Чаши, огромные витражи из цветного стекла ежечасно меняли окраску и рисунок согласно календарю и времени суток. Лес высоченных колонн подпирал необозримый свод, державшийся на кружевных веточках нервюр. А колоссальный орган, похожий на целый город, был вырублен прямо в скале. Многоголосый хор пел в соборе так, как поют, наверное, ангелы миров за Бездной…
— Простите, Лео, вы не заняты? — Падре Кресенте подсел к нему на скамейку, и Лео пришлось подвинуться.
Падре катал в пальцах бусины простых агатовых четок и был чем-то озабочен. Лео бросил взгляд на дверь — как назло, именно сейчас там нерешительно остановился Кассий. Вот проклятье!
— Ну… не очень.
— Редко вижу вас в божьем храме, Лео. Очень рад, что вы заглянули. Давно хотел вас спросить…
— О чем, падре?
— Даже не знаю, с какой стороны начать, — тот обезоруживающе улыбнулся, блеснули белые зубы, — давайте я расскажу вам одну историю.
Падре оглянулся, посмотрел на собиравшихся хористов, кивнул Ламфрену, сидевшему рядом с исповедальней.
— Не задержу вас долго, Лео. Представьте, живет на свете ребенок. Чистая душа, никакого зла не сотворивший, а что… шалит иногда, так юность всегда озорна и беззаботна. И вот со временем он начинает замечать… разное. Зачерпнул холодной воды напиться — а в чашке кипяток оказался. Печка под утро не выстывает, хоть внутри только пепел и зола. Свечи сами собой гаснут… и загораются.
— Эм-м. — Лео поднял бровь и внимательно посмотрел на капеллана. — Падре, вы описываете явные признаки развивающегося разлома… эм-м, трещины… у юного еще себя не осознающего малефика. Насколько я знаю… в момент полового созревания эти признаки особенно проявляются и обостряются. Если это вовремя не… обнаружить, то закончиться все может очень плачевно. Ваш рассказ…
— Мой рассказ по большей части теоретический. — Падре Кресенте крепко сжал четки. — Я хочу сказать, что в нашей школе за все пять лет ее существования ни разу не было ни одного малефика.
— Но сейчас у вас имеются какие-то подозрения?
Он подозревает Кассия? Что-то заметил? Что-то рассказали другие дети, которые ходят на службы? Исповедуются и принимают причастие исключительно католики, а среди детей и взрослых верующие далеко не все. Вон тот же Кассий в церковь носа не кажет, только сейчас зашел по просьбе Лео. Однако на основные праздники, на Рождество, на Пасху положено являться полным составом — и ученикам, и учителям.
И почему падре рассказывает все именно ему, Лео? Почему не инквизитору? Видимо, опасается навредить парню, а с инквизитором, как и с Надзором, разговор короткий.
Но почему именно мне? Неужели он мне так доверяет? Или он меня в чем-то заподозрил и провоцирует на откровенный разговор?
— Я бы не стал называть это подозрениями. — Падре наконец отвел глаза. — Все это… умозрительно. Мне просто было интересно ваше мнение, Лео, ведь вы очень молоды и, в отличие от меня, заканчивали школу второй ступени… и ваш опыт не такой, как мой и опыт любого другого сотрудника школы. Мы проходили Дефиниции уже взрослыми.
— Ах, вот в чем дело…
Но дело было не в этом, Лео чувствовал. Падре просто не решался заговорить по существу. Может, это он — осведомитель Красного Льва? Но… священник?!
Ладно, разговорить его напрямую не получится, да и не стоит. Так и будем ходить кругами. Если он правда знает что-то про Кассия, то лучше пусть уж помолчит. Хотя его помощь очень могла бы пригодиться.
Ведь у часовни тоже должен иметься выход на улицу. Надо бы разузнать!
— Падре. — Лео незаметно покосился на дверь: Кассий сидел теперь в заднем ряду и вертел в руках бумажку с текстом мессы. Вид у него был не особенно благочестивый. — А у меня к вам тоже есть вопрос, и он может показаться странным. Вы недавно не находили в Библии картинку? Карту игральную? Красивую очень.
Или ее вынюхали орфы и Надзор уничтожил?
Падре Кресенте задумался на секунду, потом отрицательно покачал головой.
— Карту игральную… в Библии? Вы о тех картах, которые сожгли? Не находил… кому бы такое могло прийти в голову? И зачем?
Ага, значит, Бьянка не решилась сознаться.
— Возможно, ради глупой шутки. Дети, знаете, иногда творят настоящие безобразия просто чтобы порисоваться друг перед другом. Юность, как вы правильно заметили, озорна и беззаботна.
— Подождите. — Падре выпрямился. — Я кое-что вспомнил. — Он обвел глазами помещение, поднял руку и помахал. — Маттео! Маттео, подойди, пожалуйста, к нам.
Пухлый мальчик в белой рубахе министранта подошел, с некоторой опаской косясь на Лео. Лицо у него раскраснелось, а глаза были кроткие и грустные, будто не он только что носился по рядам, как жеребец.