— Гуляй, гуляй. Что не гуляешь?
Но собаку буквально заколотило, и она зашлась на какой-то удивительно высокой ноте.
— Фу, Пижма! Фу!.. Э, фу, не надо! — приказывал — а скорее даже просил — Рашид. Но потом и сам насторожился: — Кто тут? Кто тут есть?
Высоченная мокрая трава вдоль забора как-то странно, местами, шевелилась, как будто по ней — внутри неё — кто-то носится.
Пижма продолжала истерить, правда, смотрела она почему-то не на траву, а выше. Старик пригляделся…
На заборе белели буквы. Пожалуй, даже не белели, а серебрились, подсвечивали (или это так казалось из-за дождя?).
— РАШИД… — прочитал он. — Пижма, фу! Вижу, написано…
У соседей, Кузнецовых, не так давно весь гараж исписали — молодёжь, как-то сосед их называл… кулеры? рулеры? руферы? Они ещё баллончиками брызгают. Иногда цветными, но у Кузнецовых всё чёрным замалевали…
И вдруг, прямо на глазах изумлённого Рашида, появилась ещё одна буква — ещё одна «Р». Чуть в стороне, как через пробел… Сама появилась, просто высветилась, как на каком-нибудь рекламном щите. Не было — и вот она, серебрится!
«Рашид рулит», — хмыкнул про себя старик. Это на воротах соседского гаража так написали — «Кузя рулит».
Пижма замолчала и любознательно наклонила голову.
— Кто пишет? Кто тут есть?
Вместо ответа зажглась ещё одна буковка, ещё одна «А» — «РАШИД РА». Ну, хоть не «рулит», с каким-то даже облегчением подумалось Рашиду. Нечем ему было рулить, разве что тележкой для угля, да и то уже, видимо, недолго осталось — возраст. Рулит кто-то другой, а он просто доживает. Квартирант и тот его «Бабаем» зовёт. Как услышал, что он с Ишимбая, так и заладил — «Ишимбай, а ты Бабай». Рашид хмурился только поначалу. Где-то в глубине души ему даже приятно было, что кто-то про Ишимбай напоминает, пусть даже и так. К здешним тусклым северным краям он привык как к себе (так вышло, что сразу после армии здесь остался), и всё-таки они были действительно холодными и действительно тусклыми. Ну, а Бабай так Бабай, не всё ли равно? Это ли главная его проблема? главная и единственная?
Но была и главная. Не единственная, конечно, но такая, из которой не было выхода, в принципе не было — ни сейчас, ни потом. Вернее, был. Ровно один. Потому что называлась она так: старость. Другого объяснения тому, что происходило с ним в последнее время, Рашид просто не нашёл…
Началось всё совсем недавно и с мелочей, но мелочей таких некрасивых и неприятных, что он даже для себя их старался не формулировать. Он заметил, например, что люди чаще дерутся. Чаще и жёстче, с травмами, с жертвами. Из любой «искры» тут же разгорается какое-то совершенно несоразмерное ей «пламя», кто-то не подвинулся, кто-то сумку не туда поставил, посмотрел (или не посмотрел) туда (или не туда)… Заметил, что перестали ходить поодиночке — куда ни глянь, какие-то «группы», всё как-то стайками, стайками… Заметил, что говорят, а зачастую и делают какие-то странные вещи — как будто сами себя не слышат и не видят. Да и не только себя — как те девочки (совсем ещё малышки, лет по шесть или семь), которые наступили на увязавшегося за ними щенка и даже не заметили…
И всё это — везде. Больше и больше. Нельзя сказать, что всё и всегда нравилось Рашиду раньше, но всё-таки… всё-таки было куда терпимее. А вот теперь… Однажды ему даже плохо стало, или, как врачиха выразилась, казус с ним случился.
Он пил чай — как привык, с молоком, с травами, — а тут передача. О том, как молодой муж кормящую мамочку зарезал. Вот кровь, вот молоко. И все наперебой: ну, как? ну, расскажите поподробнее!.. И он рассказывает, показывает. Потом психолог выступает, и юрист, и другие красивые девушки, мужчины, женщины… У Рашида всё это как-то перемешалось, поплыло. И его вырвало. И снова. И долго ещё рвало… В карточке записали — неукротимая рвота, а устно докторша заметила — казус.
Неукротимое укротили, рвота прошла, но не прошло кое-что другое. Тогда, на той передаче, у Рашида сложилась чёткая картинка, ясное ощущение, что всё это — не его. Не его, не Рашидов мир, а какой-то чужой, ему не ясный. В какой-то момент он совсем запаниковал — не проходит эта штука и всё, все сумасшедшие, а я нормальный!
А потом как-то разом успокоился. Сам, без чьей-либо помощи, от простой, казалось бы, мысли: так ведь это же от старости. Да, от старости, от неё ещё и не такое бывает. Что-то перестаёшь понимать, что-то понимаешь, но не принимаешь. Время идёт. Стареет кожа, стареют и мозги. Только вот кожу видно, а мозги… Мозги тоже увидеть можно. Вот стал бы он орать про всех сумасшедших и себя нормального, доктор бы всё и увидел, всё понял… Слава богу, промолчал. О чём, в конце концов, тут говорить, на что жаловаться? Старость не болезнь. Это молодые пусть лечатся, такие как Коля. Вот кому и вправду надо бы…
Коля напросился к нему квартирантом года полтора тому назад, в тот же день, как устроился напарником по котельной. Это был единственный день, когда Рашид видел его трезвым.
Коля бы пивным алкоголиком, он с пивными бутылками даже разговаривал (и почему-то всегда с пустыми). Он и собаку-то Пивасиком чуть не назвал. Притащил щенка и начал орать: «Пивасик, лежать!», «Пивасик, сидеть!», «Пивасик, ко мне!».
— Что «Пивасик»? — удивился Рашид, разглядывая тонконогое животное, выполнившее только одну команду, «сидеть», да и то исключительно для того, чтобы напрудить на позапрошловечный Рашидов ковёр. — Оно девочка…
— Тогда П….! — в рифму выдал Коля.
— Пижма, — приплыло Рашиду откуда-то из глубин подсознания. Назвали. Уже потом вспомнил, что видел жёлтые цветочки пижмы у забора…
Собака неудачная вышла. Шкодливая, трусливая, глупая. На поводке вот приходится водить, иначе убегает чёрт-те куда. Но и за Колей не заржавело — бил её так, что как только не убил. Рашид отнимал — когда мог…
— Ты чё, Бабай, биться не умеешь? В башню, понял? — в башню надо бить! Как ты жизнь свою лихую прожил? Потерялся ты, Бабай, потерялся…
«Биться» старик действительно не умел.
— Ну, Бабай, ты ни драться, ни…
Коля был прав и тут. Старик был одиночкой, и не только под старость. Даже собаку — свою — не завёл. И теперь, на склоне лет, на зябком дождливом рассвете, стоял здесь с этой чужой истеричкой, таращась на дурацкую серебристую надпись… (Он мог видеть себя со стороны всегда, когда угодно, где угодно — сколько себя помнил. В молодости надо было сосредотачиваться, а в последнее время это случалось само собой и всё чаще и чаще, хотя как раз теперь этого меньше всего хотелось — он сдал, сильно сдал, старик стариком…)
Высветились очередные буквы — и сразу три, «Ш», «И», «Д»!
— РАШИД, РАШИД… — зачем-то прочитал он вслух. На что это было похоже? На зов?.. Как странно! С другой стороны, когда всё так странно, чему удивляться? Снявши голову, по волосам не плачут…
Пижма дёрнулась и потянула к забору. Похоже, прямо к надписи.
— Что тянешь? Не тяни, — сказал Рашид, ёжась даже от вида травы, очень высокой, очень густой, очень мокрой. Но всё-таки пошёл за псиной. Всё-таки это был его забор, и надо было рассмотреть вблизи эти загадочные буквы…
…Рашид пришёл в себя от жуткой головной боли. И если с болью было предельно ясно — она была, и была действительно жуткая, — то с тем, пришёл ли он в себя… Ни рук, ни ног он просто не чувствовал. Попробовал пошевелиться, закричать… И как результат: чего бы то ни было другого — тоже.
Самое главное — ни рта, ни глаз. Он не ощущал их, ни закрытыми, ни открытыми!
Однако… однако, каким-то образом, он видел. Во всяком случае, его не окружала темнота, его окружал какой-то мерцающий, серебристо-сизый свет, как… ну да, как те буквы! Он вспомнил…
Он вспомнил, как, кряхтя и промокнув так, что хоть выжимай, добрался до забора. Пижма продолжала куда-то тянуть, но он остановился прямо под надписью, посередине — «РАШИД» слева и «РАШИД» справа.
Неизвестно почему, несмотря на противные мокрющие бодыли вокруг, на суетящуюся Пижму, ему хотелось стоять и смотреть, просто стоять тут и смотреть на эти серебрящиеся ниточки…
Да, линии букв вытянулись, превратились в вибрирующие ниточки, шнурочки. От них ответвлялись другие, третьи… И эти шнурочки всё удлинялись и всё ветвились, и Рашид не смог бы сказать, как это возможно, но получалось так, что это происходит и сразу во все стороны, и в то же время только по направлению к нему.
Наконец вся эта куча мала сияющих линий сомкнулась под его ногами, и он оказался в серебристом коконе… перестал чувствовать, как тянет Пижма… перестал ощущать мокрую траву и одежду… перестал ощущать и осознавать вообще что-либо…
А следующим мигом — это пробуждение. Здесь, в этом серебристом мерцании. Где ничего нет, только жутко болит голова. Ну, или что-то есть, просто нужно рассмотреть. И он, как мог, старался…
Тем более что что-то, кроме мерцания, всё-таки было, всё-таки попадало в его поле зрения. Два тёмных вытянутых пятна. Они были похожи на мечущиеся тени, и были как-то связаны с ним, с тем, что с ним происходит. Он понял это по тому, что каждый раз вслед за их «метаниями» следовало некоторое облегчение боли, и улучшение было очевидно. Боль была уже, в общем-то, не такой и жуткой, а вполне терпимой… Слабой. Еле заметной… Ему помогают? Спасают? Да, похоже на то. Но кто, где и от чего?..
Он попытался сосредоточиться и увидеть со стороны, уяснить своё положение, но у него не получилось, виднее не стало. Пожалуй, стало даже хуже, всё как-то потемнело и сгустилось… Хотя…
Хотя нет, потемнело совсем не всё. Потемнело и сгустилось только местами, участками, словно это был какой-то орнамент. И этот орнамент не был неподвижным, он всё время куда-то плыл, выворачивался, менялся… А главное — это Рашид понял, уже совсем не зная как, просто понял, как просто дышат — этот орнамент всё время что-то значил. Его изменения были изменениями значений, смыслов. Большими изменениями, если целый блок, большой кусок орнамента уплывал куда-нибудь в сторону — или маленькими, когда подрагивали, крутились, перескакивали мелкие отдельные узорчики… Когда орнамент застывал, это могло значить только одно — паузу в разговоре…