— Леонардо…
— Да?
— Ты такой замкнутый.
— Прости.
Симонетта подошла поближе.
— Мне можно доверять. Со мной твое сердце в безопасности. И возможно, я смогу помочь тебе.
— Но как мне отплатить за твою доброту?
— Никак.
— Тогда почему…
— Потому что я умираю и хочу быть щедрой. Потому что боюсь смерти и не могу открыться ни перед кем из сильных. И конечно же, не могу доверять женщинам. Но тебе доверять я могу, милый Леонардо.
— Почему ты так в этом уверена?
— Я верю Сандро, а он считает тебя братом.
— Тогда не лучше ли тебе избрать Сандро? Он живет ради тебя.
— Верно. И он любит меня. Я могу только дать ему надежду — и уничтожить ее. Я не могу позволить ему стать мне ближе. Держи его покрепче, когда я уйду.
— Симонетта, ты не должна…
Леонардо оборвал себя. Сказать было нечего: она хорошо подготовилась к тому, что Вергилий назвал «часом неизбежным». Помолчав немного, он произнес:
— Думаю, ты права — насчет Сандро.
Симонетта придвинулась к Леонардо; он был высок, и она смотрела на него снизу вверх.
— Это не просто страсть, — сказала она. — Менее всего страсть. Этого мне более чем хватает. Но я совершенно одна.
— Вся Флоренция обожает тебя.
— И все же…
Леонардо обнимал ее, желая, чтобы на ее месте была Джиневра, но все же радовался ее теплу, близости, ее запаху из смеси пота и духов… и, возможно, только возможно — он все же исцелится…
Возможно, она поможет ему…
Леонардо почувствовал, что снова возбуждается, но Симонетта со смехом отстранилась.
— Кто знает, могу ли я положиться на тебя?
— Тогда скажи, кто там, внизу, изображал меня?
Симонетта опустилась на кровать, отпила вина из кубка.
— Ну конечно же это был Нери.
— Так я и думал. — Леонардо присел рядом с ней. — Надо отдать ему должное, имитатор он прекрасный.
Она засмеялась.
— Милый мой Леонардо, если мне, как ты считаешь, поклоняется вся Флоренция, то Нери, должна сказать, поклоняется тебе.
— Мне казалось, я только и нужен ему, чтобы служить приправой к его вечеринкам.
— Он плохой художник, но хороший собиратель, и глаз у него верный. У него есть несколько твоих работ.
— Что?
— Просто наброски, Леонардо. Тебя трудно собирать. По слухам, даже маркизе Изабелле д’Эсте не удалось заполучить одну из твоих маленьких Мадонн.
— Я пишу очень медленно, мадонна Симонетта, и очень напряженно тружусь над несколькими маленькими Мадоннами.
— Я не рассчитываю оказаться удачливее маркизы, — сказала Симонетта.
— Богатые покровители вовсе не обивают порога мастерской Андреа с заказами для меня.
— У тебя плохая репутация: ты не завершаешь заказанного; но Лоренцо заинтересовался тобой. Посмотрим, что я смогу сделать.
— Что ж, должен признаться, что вы с Нери надули меня, — сказал Леонардо.
— Вот как?
— Если он загримировал тебя и себя, он очень хорош. Быть может, это мне стоило бы поучиться у него.
Симонетта тихонько засмеялась.
— Ты считаешь само собой разумеющимся, что это сделал Нери?
— Кто же еще?
— Ты не можешь даже предположить, что это я?
— Я потрясен.
— Потому лишь, что ты мужчина, Леонардо. Я же и научила Нери, как подражать твоему голосу, а то он квакал, как лягушка. — Она ловко передразнила Нери и продолжала: — Знаком тебе художник Гаддиано?
— Конечно, — сказал Леонардо. — Ходят слухи, что он сиенец; его заказчикам приходится связываться с ним через поверенного. Гаддиано сделал чудесную терракотовую Кибелу, что стоит у фонтана в садах Медичи в Карреджи. Это так?
— Ты очень наблюдателен. Это действительно работа Гаддиано. — Тут она встала, подчеркнуто поклонилась и сказала: — А Гаддиано — это я.
— Ты?!
— В это не так уж трудно поверить тому, кто всего несколько часов назад считал меня своим другом Нери.
— Прости мое удивление, мадонна, но большинство из нас, смертных, не знает, как бы прожить по-человечески одну жизнь. Ты же живешь сразу двумя, — заинтригованно добавил Леонардо. — Это как если бы быть сразу в двух местах.
Симонетта засмеялась и процитировала Горация:
— «Никто не живет, довольный тем, как он живет».
— Под маской Гаддиано ты получила завидную известность скульптора и художника, — сказал Леонардо. — Но у большинства из нас нет способностей к преображению. Быть может, ты — Парацельсов стихийный дух? Превратить себя в Нери, а Нери в меня было бы для такого существа детской игрой.
— Что же мне еще делать? — спросила она.
— О чем ты?
— Ты можешь жить, не рисуя, не ваяя? О, ты, наверное, можешь — пока остаются наука и твои исследования.
— Пока видят мои глаза, я могу занимать их и явлениями природы, и предметами искусства.
— А вот я не могу, милый Леонардо. И не могу писать и быть известной под собственным именем, под именем Симонетты.
— Но такие прекрасные работы принесли бы тебе только честь и славу.
— С женщиной никто не стал бы считаться, — сказала Симонетта. — Меня не принимали бы всерьез, я не смогла бы получить и самых простых заказов. Зато как мужчина… как мужчина я могу бороться на равных. Я могу покорять умы и души других мужчин. Как женщине мне подвластны, да и то на время, только их сердца и напряженные пенисы.
— Возможно, ты недооцениваешь власть женщины над мужчиной.
— Из всех женщин Флоренции менее всего можно упрекнуть в этом меня, — сказала Симонетта. — Но что бы ты об этом ни думал, женщина — не важно, какое положение она занимает, — всего лишь служанка мужчины. Я хочу получить бессмертие… Carpe diem[24]. В отличие от вас всех, мое время ограничено.
— Но Гаддиано работает уже…
— Во Флоренции — три года, — сказала Симонетта. — Три года назад я поняла, что умираю. Прошлое Гаддиано придумано мной; оно основано на слухах, картинах, помеченных более ранней датой, нескольких поддельных письмах. О, я обдумывала возможность использовать влиятельных друзей, но меня никогда не приняли бы всерьез, как не принимают всерьез мать твоего друга Бартоломею.
— Но ее уважают — как поэтессу.
— Да, как религиозную поэтессу. Но читают ли ее стихи в церквах? На улицах? Будь она повивальной бабкой, от нее и то было бы больше проку.
Симонетта принялась расхаживать по комнате, словно один из львов Лоренцо, запертых в клетке.
Леонардо поднялся и поймал ее за руки. Она смотрела в пол, точно Леонардо был ее отцом, а не любовником.
— Я понятия не имел, сколько гнева ты в себе носишь, — сказал Леонардо.
Симонетта сжала его руки.
— Теперь ты знаешь все мои тайны… как и я твои. Я знаю о тебе больше, чем ты думаешь, Леонардо.
— Как бы то ни было, — сказал Леонардо, проклиная про себя Сандро, — ты не должна позволять гневу отравлять себя. Как Гаддиано ты навсегда заслужила место во Флоренции. Клянусь тебе, это правда.
Эти слова ее, похоже, обрадовали.
— А как Симонетта, — продолжал Леонардо, — ты запомнишься той, что дала облик Венере и множеству Мадонн.
— Благодаря Сандро. — Она слабо улыбнулась, Потом оттолкнулась от него и пошла к двери. — Я направлю к тебе слугу-провожатого. Нам не следует спускаться вместе, иначе наши гости заподозрят что-нибудь неуместное.
Она опять улыбнулась — на сей раз лукаво — и вышла.
Леонардо подождал немного, а потом последовал за слугой по темным залам, где звучало эхо его шагов, и далее — по холодным мраморным пролетам того, что было, скорее всего, потайной лестницей. Миновал не один час с тех пор, как они с Симонеттой поднялись в спальню, и теперь множество других комнат огромного дома было занято гостями. Все этажи и проходы наполняли ночные шорохи, словно Леонардо вели сквозь колдовской лес, и огни, бледные и нездешние, как кометные хвосты, огни святого Эльма или блуждающие огоньки, просверкивали в щелях между дверями и косяками. Леонардо остановился у одной двери, как ему показалось, на третьем этаже: ему послышался знакомый голос. Он сказал слуге, что отыщет дорогу сам, и прислушался к песне, что пел за дверью высокий чистый голос под аккомпанемент лютни, нестройного шума и довольно грубых замечаний.
Кто-то застонал, как в экстазе, и песня продолжалась:
…И лучшие цветы
спешат расцвесть под нежными стопами;
три милых нимфы нежными руками
в одежду облекают дивный стан…
Голос принадлежал Аталанте Мильоретти.
Леонардо распахнул дверь и уже готов был присоединиться к известной песне, которую пел Аталанте, когда увидел Нери, все еще переодетого и загримированного его двойником.
Прикрывая за собой дверь, Леонардо сказал:
— Нери, пора бы тебе стереть со своего лица мои черты.
Нери сидел в одном из кресел, обитых золотисто-зеленым бархатом, и молодой Якопо Сальтарелли, стоя на коленях перед его раскинутыми ногами, делал ему фелляцию. Сальтарелли был совершенно голый и раскрашен как некая багряно-пегая тварь. Большинство людей в покоях были обнаженными. Молодая женщина в черной рубашке и с алой лентой в волосах лежала на полу рядом с Нери, и с ней одновременно — спереди и сзади — занимались любовью двое мужчин средних лет, незнакомые Леонардо. По стенам ярко горели в канделябрах свечи, заливая комнату бледным светом и отбрасывая долгие тени. Хотя обстановка и дышала роскошью — мерцающий порфир, резьба, прекрасные гобелены с изображением самых сладострастных сцен из классической мифологии: превращение Ио в корову, Европа и бык, Даная и золотой дождь, — это была самая обычная оргия. Лишь сладкий голос и искусная игра Аталанте отличали эту компанию сластолюбцев от других подобных сборищ.
Леонардо не мог не заметить и трех пар, занимавшихся любовью на одной богато украшенной кровати; и его не слишком удивило, что одной из женщин оказалась та самая служаночка, что так пленила Никколо.
«Где же Сандро и Никколо?» — подумал он. Ему надо бы отыскать их.