— Но надо быть очень осторожным, потому что церковь почитает подобные книги спорными, — вмешался подошедший к ним молодой кардинал. Похоже, он особо заинтересовался Симонеттой, потому что встал рядом с ней. Сандро вежливо отступил, но лицо его вспыхнуло. — Многие наши ученейшие теологи считают подобное предполагаемое вторжение в божественные области ложными, пустыми фантазиями, а эти духовные упражнения, как их называют, — немногим лучше, чем суеверная болтовня. Если эти братья правы, то ваше представление — само по себе ересь.
Куан поклонился кардиналу.
— Это было бы огромным несчастьем, ибо тогда те, кто предшествовал мне, тоже стали бы известны как еретики: святой Фома Аквинский, милосердный целитель Августин.
Легкая насмешка и ехидное выражение, на миг тронувшее каменное лицо Куана, не укрылись от Леонардо — и от кардинала тоже.
— Кощунственно даже делать подобные сравнения, — сказал он. — У вас грешная душа, синьор, и я постараюсь сделать все от меня зависящее, чтобы в будущем вам не удавалось столь свободно отравлять наш христианский источник.
Симонетта коснулась руки кардинала.
— Вы не так поняли Куана, ваше преосвященство. Он достойный человек, он радеет за Христа и заслуживает похвалы. — Она потянула его в сторону. — Не будете ли вы так добры составить мне компанию на некоторое время?
Кардинал коснулся книги, которую держал в руках Леонардо.
— Мне страшно за вашу душу, синьор художник. Она подвергается ужасному искушению.
И он ушел с Симонеттой.
В зале сильные слуги ловко сдвигали вместе секции танцевального помоста, украшенного гобеленами, статуями, со скамьями для знати. Запели рога, и на помосте появились танцоры — мужчины и женщины в откровенных костюмах персикового цвета.
Гости расступались перед Симонеттой и кардиналом. Они заняли свои места, и труппа поклонилась им.
— Идем посмотрим, — сказал Никколо Сандро.
Тот, явно расстроенный, извинился перед Леонардо и Куаном.
— Ваш друг, кажется, целиком пленен прекрасной дамой, — заметил Куан.
— Это его крест, — отозвался Леонардо.
— Кстати, о крестах, — сказал Куан. — Не хотите ли вернуть мне ту книжку, чтобы не навлекать на себя кардинальский гнев?
— Едва ли такого человека можно считать достойным служителем Христа, — против воли улыбнулся Леонардо, — но зачем вы злили его?
— Я не собирался этого делать, — сказал Куан. — Он был зол еще до того, как я привлек его внимание.
— Он может быть сильным врагом.
— Мне не нужны враги.
— Вы только что создали одного.
— Но я не задержусь в вашей прекрасной стране, мастер Леонардо. Скоро я возвращаюсь в край, где ваш красивый язык не звучал никогда.
— А где это?
— Разве вы не беседовали с мастером Тосканелли? — удивился Куан.
— О чем?
— А, — сказал Куан, словно в этом и заключался ответ.
— Откуда вы знаете маэстро? — поинтересовался Леонардо.
— Мы с мастером Тосканелли какое-то время переписывались. Обменивались книгами и кое-какими полезными сведениями. Я бывал в ваших землях довольно регулярно и, должен сказать, получил немалую выгоду от торговли со многими вашими княжествами, хотя торговля и не истинное мое призвание.
— Что же тогда?
— Я путешественник, искатель знаний, как ваш знаменитый Марко Поло. И инженер, как вы, мастер Леонардо. Маэстро добрый доктор говорил мне о вас.
Леонардо поразило, что Куан так близко знает Тосканелли, потому что только самые близкие люди называли его «добрым доктором».
— Нам суждено было встретиться, — продолжал Куан.
— А… И вы узнали об этом предначертании, «вспомнив» наше будущее? — спросил Леонардо.
Куан чуть склонил голову и улыбнулся.
— И куда вы теперь собираетесь? На родину?
— Это зависит от маэстро и от посланника святейшего султана Вавилонии, Деватдара Сирийского. Он тоже здесь, на приеме.
Куан указал на человека в тюрбане и сшитом по последней флорентийской моде костюме, которого Леонардо приметил еще раньше. Симонетта как раз представляла его молодому кардиналу. Куан засмеялся:
— Его преосвященство и Деватдар — полные противоположности.
— Что правда, то правда, — согласился Леонардо.
Когда Куан направился к помосту, где сидели Симонетта, кардинал и Никколо, мальчик оставил их и через всю залу перебежал к Леонардо.
— Пойдем, ты должен взглянуть на танцоров! Они такие легкие и прекрасные, будто сильфы. Того и гляди, взлетят.
— Судя по тому, что рассказал мне Сандро, ты довольно уже успел насладиться красотой для одной ночи.
Никколо потупился.
— Ты хочешь остаться один, маэстро?
— Возможно — на время.
— Ты все еще грустишь, мастер?
Леонардо улыбнулся мальчику и сжал его плечо.
— А ты… ты все еще боишься?
— Мне будут сниться кошмары про этого растерзанного мальчика. Но сейчас мне надо не думать об этом.
— Практичная философия.
— Именно. И тебе также не нужно думать о своей…
Но тут вдруг появилась Симонетта.
— Идем, Леонардо, время уходить, — сказала она. — Окажете ли вы — ты и твой юный спутник — мне честь, проводив меня домой?
— А как же танцы? — спросил Леонардо.
— Наш друг с Востока собрался танцевать собственный танец с его преосвященством и посланником султана, — засмеялась она. — Думаю, его преосвященство собьется с ног в заботах с нашими сановными гостями. Благодарение Святой матери церкви, по крайней мере, дела отвлекут его от несомненно духовного интереса, который он питает ко мне.
— Где Сандро? — спросил Леонардо. — Уверен, что он…
— Он приходит в себя, — перебила его Симонетта. — И думаю, нам лучше уйти, пока он не вернулся.
— Это может задеть его чувства.
— Они и так задеты.
Симонетта повернулась к Никколо и попросила его принести ей леденцов. Когда мальчик отошел, она продолжала:
— Ревность Сандро сегодня взяла верх над его самообладанием. Он выпил слишком много и допрашивал меня, как муж. Завтра, думаю, он опомнится и будет каяться. Но сегодня он сам не свой.
— Он думает, что…
Симонетта взглянула на него.
— Да, он думает, что у нас с тобой связь.
— Но каким образом?..
— Быть может, Нери наговорил ему что-нибудь, он это любит.
Вернулся Никколо с конфетами.
— Идем? — спросила Симонетта, и они вышли.
Слуги с шандалами вели их сквозь залы. В гулкой тьме был слышен тихий, измученный голос Сандро:
— Симонетта! Симонетта…
Глава 5СНЫ О ПОЛЕТЕ
Когда человек сотворяет в воображении своем некий материальный предмет, то предмет сей обретает реальное существование.
Сосредоточась на мыслях, взлетишь;
сосредоточась на желаниях, упадешь.
Ты увидишь себя падающим с великих высот…
Можно было подумать, что Великая Птица уже взлетела, что она парит в дымке утреннего воздуха, как огромная, небывалых размеров птица колибри. Эта химерическая тварь свисала с высокого аттического потолка Леонардовой студии в мастерской Верроккьо: причудливый аппарат, снабженный рукоятками ручного управления, петлями из хорошо выдубленной кожи, педалями, воротом, веслами и седлом. Большие ребристые крылья из тростника, пергамента и накрахмаленной тафты были выкрашены в цвета Медичи — ярко-красный и золотой, ибо именно Медичи будет присутствовать при первом полете. Как писал Леонардо в своей записной книжке: «Помни, что птица твоя должна подражать не иному чему, как летучей мыши, на том основании, что ее перепонки образуют арматуру или, вернее, связь между арматурами, то есть главную часть крыльев. И если бы ты подражал крыльям пернатых, то знай, что у них, из-за того что они сквозные, — более мощные кости и сухожилия, то есть перья их друг с другом не соединены и сквозь них проходит воздух. А летучей мыши помогает перепонка, которая соединяет целое и которая не сквозная». Он писал заметки справа налево зеркальным шрифтом своего изобретения — ему не хотелось, чтобы у него крали идеи.
Хоть он и сидел перед холстом, на котором писал Мадонну, и глаза его жгло от испарений лака, льняного масла и первосортного скипидара, Леонардо тревожно поглядывал вверх, на свое изобретение. Оно заполняло всю верхнюю часть комнаты, потому что размах его крыльев был свыше двадцати пяти пядей.
В течение последних нескольких дней Леонардо пребывал в уверенности, что с его Великой Птицей что-то не так, однако не мог понять, что именно. Не мог он и толком спать: ему снились кошмары из-за мрачных предчувствий, связанных с летающей машиной, которой предстояло через десять дней слететь с вершины горы. Кошмар был всегда один и тот же: он падает с огромной высоты — без крыльев, без сбруи — в пустоту сияющей бездны, а над ним, возносясь на головокружительную высоту, вздымаются знакомые, озаренные солнцем холмы и горы Винчи.
Он оторвался от машины, чтобы в утренние часы поработать над небольшим изображением Мадонны для Лоренцо: Первый Гражданин заказал ее в подарок Симонетте. Они, конечно же, хотели бы видеть, как подвигается картина, особенно Симонетта. Леонардо говорил ей, что полотно близко к завершению, — ложь, разумеется, потому что он был слишком занят Великой Птицей, чтобы завершать начатое.
В дверь знакомо постучали: два едва слышных удара, затем один громкий.
— Входи, Андреа, не тяни кота за хвост, — отозвался Леонардо, не вставая из-за холста.
Верроккьо ввалился в комнату вместе со своим старшим подмастерьем Франческо ди Симоне, кряжистым полнолицым человеком средних лет, чье мускулистое тело только-только начало обрастать жирком. Франческо нес серебряный поднос, на котором были холодное мясо, фрукты и две кружки молока. Он поставил поднос на стол рядом с Леонардо. Верроккьо и Франческо трудились уже с раннего утра, об этом говорила гипсовая и мраморная пыль, которая покрывала их лица и сыпалась с одежды. Оба были небриты и в рабочем платье, хотя то, что носил Верроккьо, больше напоминало рясу. Леонардо частенько гадал, уж не считает ли себя Верроккьо в искусстве чем-то вроде священнослужителя.