— «Лесбия повелительница», — сказал Аталанте.
Он кивнул Франческо, и они заиграли и запели.
Аталанте оплетал своим нежным высоким голосом голос Леонардо, более звучный, но не отличавшийся таким широким диапазоном:
Лесбия вечно ругает меня. Не молчит ни мгновенья,
Я поручиться готов — Лесбия любит меня!
Ведь и со мной не иначе. Ее и кляну, и браню я,
А поручиться готов — Лесбию очень люблю!
Мелодия и слова звучали медленно, хотя песня была легка, и они переходили от песни к песне, исполняя вариации Аталанте на Катулловы стихи:
Odi et amo…
И ненавижу ее, и люблю. «Почему же?» — ты спросишь.
Сам я не знаю, но так чувствую я — и томлюсь.
Odi et amo…
Сандро налил вина, и Леонардо позволил себе немного выпить. Он разрешил присоединиться и Никколо. Ко времени, когда Аталанте и его друг ушли, Никколо крепко спал на тюфяке, обняв обеими руками толстый том римской поэзии. Он был похож на спящего Вакха, каким его изваял Пракситель: волосы его, густые и взлохмаченные, кудряшками закрывали лоб.
— Поздно, — сказал Сандро, — пора и мне. — Он говорил шепотом, чтобы не разбудить Никколо. Потом приподнял занавеску, прикрывавшую портрет Симонетты, который писал Леонардо, и улыбнулся. — Ты пишешь тело, а видно душу. Я же пишу душу, а вылезает тело.
— Ты пьян, — сказал Леонардо.
— Конечно, пьян, и ты тоже, мой друг. Я вижу, ты поселил Симонетту в Винчи. — Он говорил о картине Леонардо «Мадонна с кошкой». — Что бы ты ни писал, что бы ни изображал, там всегда присутствуют горы и стремнины Винчи, верно? И все-таки ты до сих пор ослеплен фламандской техникой. По-моему, ты стал куда искуснее, чем твой извечный соперник ван дер Гоос.
— И это все, что ты видишь в моей картине, Пузырек? Искусность?
— Отчего же, Леонардо, я вижу еще Симонетту во плоти. Я почти могу прочесть ее мысли, ибо она у тебя живая. Этого я не могу отрицать.
— Благодарю, — сказал Леонардо. — Между нами есть различия, но…
— Да не так уж и много.
— Я имел в виду живопись.
— А-а, — протянул Сандро.
И все же он смотрел на картину Леонардо зачарованными глазами. Как тогда, когда их взгляды встретились во время экзорцизма.
— Пузырек, ты что-то знаешь и не хочешь мне говорить?
Сандро усмехнулся и прикрыл картину занавеской.
— Когда понесешь ее, будь осторожен. Как бы она не отсырела.
— Сандро?.. — Леонардо ощутил смутное беспокойство.
— Завтра, — сказал Боттичелли, напряженно глядя на занавеску, словно все еще мог разглядеть скрытый под ней портрет.
Леонардо появился у Симонетты после обеда; он пришел точно в назначенное время, что случалось с ним редко. Хотя художники по большей части не менее пунктуальны, чем купцы, врачи и прочие люди, чьи дела зависят от назначенных встреч, Леонардо не в силах был овладеть даже этой основной чертой буржуа. Привычка опаздывать была, к несчастью, его второй натурой. Но сегодня его мысли не были отвлечены ни летающими и военными машинами, ни естествознанием, ни даже живописью и игрой света и тени — хотя он бережно нес под мышкой обернутый в шелк портрет Симонетты, следя за тем, чтобы шелк не слишком сильно прижимался ко все еще мягким слоям льняного масла и лака.
Он размышлял о Симонетте и о том, чего она хочет от него. Покаянный озноб охватил его, когда он вспомнил об их свидании на порочной вечеринке у Нери. И все же он продолжал быть ее другом, истинным другом, абсолютным и безупречным, каким и она обещала быть ему. Леонардо ощущал путаную смесь вины и влечения — и тревоги тоже, потому что Сандро настойчиво уверял, будто Симонетта впитала его ядовитый фантом, несмотря на все усилия Пико делла Мирандолы.
Но в самом-то деле, что еще скрывает от него Сандро?
И не страдает ли сам Сандро, Боже избави, от некоторых проявлений холодной черной желчи — melaina cholos, убийственной меланхолии?
Леонардо вошел в кованые чугунные ворота, прошел по узкой аллее (которая всего лишь служила подъездным путем, но тем не менее ее охраняли мраморные грифоны, сатиры, наяды, великолепно сложенные воины и сама Диана Охотница) и лишь тогда вышел ко двору и крытой галерее двухэтажного дома Веспуччи. Он постучал в массивную застекленную дверь, и слуга провел его через просторные, расписанные фресками залы, причудливо обставленные комнаты, кабинеты и выкрашенные охрой коридоры в открытый внутренний дворик, по которому свободно бродили павлины. Там и сидела Симонетта со слабой улыбкой на бледном, в мелких веснушках лице, глядя поверх заросшей диким виноградом стены на тянувшиеся внизу улицы и аллеи. Брови ее были выщипаны в тоненькую линию, рот плотно сжат, отчего нижняя губка немного выпячивалась вперед. Она казалась погруженной в глубокую задумчивость. Дул едва ощутимый ветерок, который тем не менее шевелил по-детски тонкие завитки ее длинных, светлых, заплетенных в искусную прическу волос. На ней было платье из алого сатина — шелковые рукава с буфами, низкий вырез; на цепочке, обвивавшей шею, висел золотой с чернью медальон, в центре которого был укреплен кусочек рога единорога, панацея от ядов.
Она казалась воистину неземным существом, и на миг Леонардо почудилось, что перед ним одна из аллегорических картин Сандро. Симонетта была воплощенной Венерой с полотна Боттичелли.
— Леонардо, отчего ты на меня так уставился? У меня вскочил прыщик на подбородке?
— Нет, мадонна, ты прекрасна.
— И я счастлива видеть, Леонардо, что у тебя на лице только следы синяков, — сказала Симонетта. — Сандро преувеличил размеры твоих увечий. Тем не менее ты должен обещать мне, что никогда больше не подвергнешь себя такому риску.
Леонардо поклонился, благодаря ее за доброту.
— Должен сказать, что Сандро сумел уловить суть твоей совершенной красоты в той картине, которую он мне показывал.
Щеки ее слегка порозовели.
— И что это за картина?
— Он зовет ее «Аллегорией Весны» и говорит, что она отчасти навеяна строками из одного труда Марсилио Фичино.
— Ты знаком с этим трудом?
— К стыду моему, нет, — ответил Леонардо.
— Ты так мало ценишь академиков?
— Боюсь, что их интеллектуальные исследования превосходят мои скромные возможности, — иронически проговорил Леонардо. — Однако навязчивая идея, в согласии с которой Сандро формирует каждую фигуру в своих картинах, — это ты, мадонна. Его изображение «Трех Граций» есть не что иное, как три разных положения твоего тела. Никто не может взглянуть на эту картину и тотчас же не влюбиться в тебя.
— Тогда, боюсь, это очень опасная картина.
Леонардо рассмеялся.
— Сандро мне о ней только говорил, — добавила она. — Он слишком робок, чтобы показать ее мне.
— Лишь потому, что он еще не закончил ее, мадонна. Знаешь ли, на самом деле он куда худший бездельник в живописи, чем я, однако вся дурная репутация досталась именно на мою долю.
Наступила очередь Симонетты рассмеяться; однако Леонардо чувствовал, что она пусть мягко и даже любовно, но обращается с ним как с дурачком. Помолчав немного, она сказала:
— Ты боишься подойти ко мне поближе? А что ты прячешь там, под шелком? Может быть, это картина, которую я так долго ждала?
Леонардо поклонился:
— Но в сравнении с ослепительным изображением Сандро твоей красоты мой скромный дар покажется темным.
Вновь она рассмеялась и протянула руки:
— Ну так дай мне ее, и я сама буду ее судьей.
Леонардо прислонил холст к стене перед Симонеттой и сдернул ткань, прикрывавшую его.
Симонетта подалась к картине, словно была близорука.
— Леонардо, — проговорила она, — твоя картина прекрасна. Ты все изменил с тех пор, как я в последний раз видела ее. Неужели я и вправду могу быть такой хрупкой и девственной? Мне кажется, я смотрю на женщину, какой хотела бы быть. Эта картина словно двуликое зеркало Синезия, которое отражает и горний мир, я наш собственный. А здесь… — она указала на почти геометрическое изображение деревьев и гор на заднем плаве, — здесь я вижу небесный пейзаж. И озарен он небесным светом.
Она улыбнулась, и Леонардо поразила ее улыбка — меланхолическая, однако сдержанная и немного загадочная. Он запечатлел в памяти эту улыбку, хотя и чувствовал себя так, словно оскверняет Симонетту, — ведь когда-нибудь он напишет именно эту ее улыбку, а не саму Симонетту.
— Это просто край моего детства, мадонна.
Симонетта повернула к нему лицо и сказала:
— Спасибо, Леонардо.
— Лак еще не совсем высох.
— Я буду осторожна. Я не могу не трепетать при мысли, что лишь сейчас, теперь мне дано увидеть себя вот такой, на небесах, но я не позволю твоему волшебному зеркалу потемнеть, как в детской песенке.
— О чем ты, мадонна? — спросил Леонардо.
Она пропустила его вопрос мимо ушей и позвонила в колокольчик. Прибежал слуга, мальчик лет двенадцати.
— Отнеси эту картину в дом и позаботься о ней, — велела Симонетта мальчику, прикрывая холст. Обернувшись к Леонардо, она добавила: — Боюсь, что в воздухе пыль; как бы она не повредила твоей великолепной картине.
Когда мальчик ушел, Леонардо повторил свой вопрос, но Симонетта лишь покачала головой и сказала:
— Сядь рядом и обними меня.
Леонардо поглядел вниз, на улицы, лежавшие под стеной.
— Не бойся, — сказала Симонетта, — нас никто не увидит.
Она крепко обняла Леонардо, прижав его голову к своей груди, и он ощутил ее гладкую, чуть влажную кожу и жесткость парчи, вдохнул запах ее тела, смешанный с фиалковым ароматом духов. Дыхание ее было неглубоким, резким, и звук его, передаваясь от ее плоти в его ухо, усиливался, точно биение волн о скалы. Затем она притянула его лицо к своему, и Леонардо вновь ощутил влечение к ней; но вдруг Симонетта судорожно закашлялась. Она рванулась из его объятий, словно оскорбившись; но Леонардо удержал ее и вновь крепко обнял. Она кашляла, тяжело, с присвистом дыша, задохнулась и жадно хватала ртом воздух, пытаясь отдышаться. Тело ее содрогалось, изнемогая, с каждым новым приступом изнурительного кашля напрягаясь, точно тетива лука, и Леонардо чудилось, что внутри ее рвется что-то немыслимо тонкое; ее слюна промочила его рубашку.