— Такова божественная сила любви, Леонардо, — скромно сказала Симонетта.
Глядя на ее оживленное лицо, Леонардо не мог поверить, что она на пороге смерти. Напротив, он начал втайне надеяться, что она выживет.
— Но ты сказала, что вы с Лоренцо обещали никогда не лгать друг другу.
— Это и не была ложь.
Леонардо невольно отшатнулся. Симонетта коснулась его руки.
— Но это не значит, что я не люблю тебя, Леонардо. Я сказала о нас с тобой и Джиневре.
— Зачем? — потрясенно и зло спросил Леонардо.
— Не надо, Леонардо, не смотри на меня так. Я сделала это, чтобы помочь ей уйти от тебя: Николини расставил ловушку, из которой невозможно было выбраться. Я сделала это из чистой любви, Леонардо. Иначе вы оба не выпутались бы. Я…
Тут вдруг лицо Симонетты стало пустым.
— Симонетта! — испуганно позвал Леонардо.
— Да, Леонардо, прости. Мысли ускользают, мне трудно удерживать их…
— Ты должна поправиться. Я не вынесу этой потери.
Симонетта грустно посмотрела на него.
— Это потери Джиневры ты не мог вынести, славный мой Леонардо. Я, как ты сам сказал, всего лишь твоя сестра.
— Я люблю тебя!
— Но не так, как я.
— Тогда почему ты отказывалась видеть меня, когда для Сандро твой дом был открыт?
— Если бы я увидела тебя, то, возможно, захотела бы жить.
— Сейчас я здесь, мадонна.
Она улыбнулась:
— Я уже видела эмпиреи и Первичный Движитель. Правда, Леонардо. Я взглянула на лепестки небесной розы. Я видела реку света и святых в небесах. И даже сейчас я вижу небесные престолы и ангелов. Даже люби ты меня, как любишь Джиневру, ты не удержал бы меня здесь. — Симонетта погладила его по лицу, потом провела пальцами по курчавым волосам. — Если ты заглянешь в мои глаза, возможно, тоже узришь ангелов. Вот, видишь?
Чтобы доставить ей удовольствие, Леонардо кивнул.
Она отвернулась и закашлялась, но, когда Леонардо хотел поддержать ее, оттолкнула его. Потом кашель унялся, и она отерла рот. Ее рука и подбородок были в кровавых пятнах.
— Я не хочу, чтобы ты осквернял себя, — сказала она, — но когда я — уже скоро — освобожусь от мира, не вознесешь ли ты меня на небеса Венеры, чистый ангел?
— Симонетта! — тревожно воскликнул Леонардо.
— Ах, я ошиблась. — Симонетта коснулась его лица. — Ты не ангел. — Она смотрела на него так, словно он был ее натурщиком. — Ты Леонардо… и тебе пора уходить.
Леонардо было прижался к ней, но она покачала головой.
— Быть может, ты все-таки ангел, — сказала она. — Ты обещаешь сделать, как я прошу?
— Да, мадонна, — прошептал Леонардо.
Симонетту несли в храм Оньиссанти на открытых носилках. Она была в белом платье с длинными рукавами; волосы, заплетенные в косы, не украшало ничего, кроме лент. Лицо ее было напудрено и бело, как слоновая кость. Она лежала на ложе из цветов, они окружали ее, как тень небес. Цветы наполняли и сам воздух. Плачущие, скорбящие люди высовывались из окон и бросали на проходящую внизу процессию пригоршни цветочных лепестков.
Симонетта была святой, и ее несли стражи Лоренцо из самых видных семей Флоренции. Красивые юноши были в предписанных трауром цветах: темно-красном, мглисто-зеленом, коричневом. Процессия медленно двигалась по тихим, хотя и переполненным улицам: Флоренция оплакивала свою королеву красоты. Горожане рыдали в голос и раздирали на себе одежды, словно умерла их родная сестра или дочь.
Леонардо и Никколо шли рядом с Сандро, за верным другом Лоренцо Джентиле Бекки, епископом Ареццо.
Сам же Лоренцо ждал в темноте храма — в отличие от его жены Кларисы. В груботканой темной рубахе с поясом он стоял подле алтаря, глядя на неф и часовню сквозь коринфские колонны и полукруглые арки из серо-голубого камня. Следы экземы проступили на его лице, но он не попытался скрыть их.
Леонардо следил за службой, однако ощущал себя далеко от всех этих голосов, молитв, всхлипов и шепота. В нем ревела его собственная буря, отзвук его личной скорби. Но слез не было. Он был так же холоден и мертв, как голубые камни церкви. Как Симонетта, он нашел свой путь к избавлению.
Она ушла к чистому вечному свету, к Основе Основ.
Он бродил по мрачной стране смерти, где любовь, мука, скорбь были лишь наблюдаемыми явлениями, идеями столь же далекими и холодными, как чистые образы Платона.
Чистилище.
И, глядя на Симонетту, чья плоть преобразилась в мрамор, он молился за нее — и за себя. Он молился, чтобы она действительно вознеслась. Чтобы ее видения ангелов и высших созданий оказались правдой. Чтобы она чудесным образом стала для него Беатриче и вывела его из смертной тьмы его собственной души.
Ибо душа его терзалась терзаниями Симонетты и Джиневры, но не его собственными.
Сандро и Никколо с двух сторон держали его за руки. Потому что — невозможная вещь — он плакал. Грудь его ходила ходуном, дыхание пресекалось. Он чувствовал, как солоны слезы.
А потом служба кончилась, и рядом с ними оказался Лоренцо. Он обнял Сандро и наконец-то взглянул на Леонардо.
— Она была тебе хорошим другом, художник, — сказал Лоренцо, и губы его искривила слабая, но жестокая ироническая усмешка. — А я — человек слова. Я сдержу слово, данное нашей мадонне, хотя сейчас мне противно видеть твое лицо.
Леонардо мог лишь кивнуть: не время было наводить между ними мосты.
Лоренцо ушел, забрав с собой толпу придворных, друзей и родни. Их место заняли другие почитатели Симонетты. Процессия скорбящих будет течь всю ночь, как воды Арно, оставляя на мраморном полу крошево из бумажек, еды и раздавленных цветов.
Не замечая давки вокруг, Леонардо смотрел на Симонетту.
Флорентийская греза любви.
Ныне хладная плоть флорентийского камня.
— Симонетта показывала тебе своих ангелов? — спросил Леонардо у Сандро.
— Да, — сказал тот.
— И ты их видел?
— Идем, Леонардо. Нам пора уходить.
— Ты видел их? — настаивал Леонардо.
— Да, — сказал Сандро. — А ты?
Леонардо покачал головой, а потом наконец позволил Сандро и Никколо вывести себя из церкви.
Глава 14ЛИЧНЫЕ ДЕЛА
Я знал одного человека, что, обещав мне многое, менее, чем мне надлежало, и будучи разочарован в своих самонадеянных желаниях, попытался лишить меня моих друзей; и, найдя их мудрыми и не склоняющимися перед его волей, он стал грозить мне, что, изыскав возможности обвинить меня, он лишит меня моих покровителей…
Когда хоронили Симонетту, на чистом вешнем небе полыхали зарницы.
Леонардо был свидетелем бури, что внезапно прокатилась по небесам, сопровождаемая слепящими вспышками молний и резким своеобразным запахом, заполнившим воздух. Он стоял у могильного холмика с Никколо, Сандро и Пико делла Мирандолой, когда капли дождя и град обрушились на скорбящих, большая часть которых била себя в грудь и призывала святых. Сверкая алмазным сиянием, град ложился на мокрую траву и подстриженные кусты. Говорили, что в каждой градинке заключен омерзительный образ демонов, населяющих мир природы: саламандр, сильфов, ундин, гномов, жуков, слизняков, вампиров, летучих мышей, чешуйчатых ящериц и крылатых рептилий.
А потому эта буря была истолкована учеными, магами и философами однозначно: как гибельное, пагубное знамение, дар из мира демонов и живых звезд. Разве не объявил сам Фома Аквинский догматом веры то, что демоны могут насылать с небес ветер, бури, град и огненный дождь?
Даже Пико делла Мирандола полагал, что над судьбами людей и народов тяготеют злобные влияния. Разве не был Великолепный политически скомпрометирован кондотьером Карло да Монтоне, который напал на Перуджу и угрожал миру в Италии? Разве не дошли отношения Первого Гражданина с властным Папой Сикстом IV до точки разрыва, особенно после того, как он упорно отказывался позволить избранному Папой архиепископу, Франческо Сальвиати, занять место в назначенной ему епархии во Флоренции? Теперь вся Флоренция жила в страхе перед войной и отлучением. Молва утверждала, что убитый горем Лоренцо передоверил свои обязанности своим наперсникам Джованни Ланфредини, Бартоломео Скала, Луиджи Пульчи и своей мудрой, опытной в политике матушке Лукреции.
Леонардо выполнил то, что обещал Симонетте. Он присматривал за Сандро, как за Никколо, и пытался наладить отношения с Лоренцо. Но Первый Гражданин не принимал его, не отвечал на его письма, не замечал подарков: удивительных изобретений, выдумок и игрушек, а также восхитительной картины, так точно изображавшей рай, как только это доступно смертному. Лоренцо даже не позволял Сандро произносить при нем имя Леонардо.
— Он смягчится, — уверял Сандро. — Сейчас говорит не он сам, а его боль.
Боль Лоренцо была чересчур остра.
Леонардо загрузил себя горой работы: она являлась его единственной защитой от внутренних страхов и внешних опасностей. Но он не мог и помыслить о живописи и холсте, об искусстве красками и лаком воспроизводить нежную плоть той, кого он потерял.
Ничто не должно напоминать ему о Симонетте… о Джиневре.
Вместо этого он занялся математикой, изобретательством и анатомией, а если и отрывался от этих занятий, то лишь для того, чтобы изложить на бумаге свои мысли о механике или пометить образцы и срезы мяса, костей и жил, ибо ни кости, ни изобретения, ни формулы не могли ранить его чувством или воспоминанием.
Он создал себе убежище из холода и пустоты. Однако внешне он был по-прежнему приветлив и общителен. Его студия разрасталась, захватив постепенно череду комнат — к смятению юных учеников, которые эти комнаты занимали. Ходить здесь было опасно: многочисленные Леонардовы машины и изобретения валялись повсюду, словно по студии прошлась буря. Студия больше походила на мастерскую механика, чем художника. Тут были лебедки и вороты, гири с крюками, висевшие на специально изобретенных отпускающих механизмах, компасы и другие, самим Леонардо придуманные инструменты: ваги, шлифовальные и полировальные приспособления, токарные станки с педальным приводом и механические пилы, устройства для шлифовки линз