Да, в одиночку Леонардо судов не потопить. Он понимал это.
Как там называл Деватдар калифа? Красным Джинном, что превращает убийство в зрелище?
Сегодня Красным Джинном станет да Винчи.
Он повернулся к Зороастро:
— Ты помнишь все, что я тебе объяснял насчет аппаратов?
— Да, Леонардо.
— И о том, как срывать доски с обшивки?
— Разумеется.
— И про сверла?
Зороастро начал злиться.
— Да помню, конечно же помню!
— Это важно, — продолжал Леонардо. — Ты должен сделать несколько отверстий в днище, но осторожно, потому что вода рванется внутрь с ужасающей силой. И помни, что нужно следить за воздухопроводами: их легко перекрутить и сломать. — Он обернулся к Куану: — А тебе все ли ясно?
— Да, маэстро, — добродушно и чуть снисходительно отозвался Куан, словно очарованный тем, что Леонардо больше печется о других, чем о себе.
— Хорошо. Я пойду первым и потоплю галеры, что ближе к острову Гезира. — Леонардо взглянул на стоящие поодаль суда. Было ясное сияющее утро, и цвета листвы, реки и неба казались неестественно яркими. — Вы с Зороастро займетесь другими.
— Мы о них позаботимся, — сказал Куан, явно соглашаясь с лидерством Леонардо. — Но большая галера, посольский флагман, должна остаться нетронутой. Пусть отвезет своему повелителю всю тяжесть унижения.
С этими словами он протянул Леонардо свое снадобье от крокодилов.
Натершись мерзко пахнущей мазью, Леонардо натянул маску с очками и дыхательным мешком, проверил трубки, застегнул пояс с грузом и, держа стамеску, прыгнул в воду. Мелькнули освещенные солнцем деревья на дальних берегах, темная зелень — и Леонардо ожег холод. Он задохнулся, глотнул воздуха, выдохнул — клапаны, соединявшие его рот с дыхательными трубками, работали. На губах он ощущал едкий привкус кожи. Видимость была плохой — едва-едва на сажень вперед. Однако когда Леонардо взглянул вверх и увидел поверхность воды, которая казалась отсюда жидким зеркалом, молочно-белым и мерцающим, — кровь взбурлила в нем. Его изобретение работало! Он смог добиться пусть малой, но власти над природой — если не над судьбой. Он направился к турецким судам; казалось, он плывет в мерцающем тумане. Взбаламученный ил крутился вокруг него, как поднятый ветром песок. Он сжимал в руке стамеску и сильно работал ногами, толкая себя вперед. Подводный мир казался безмолвным, но лишь мгновение; привыкнув, Леонардо стал слышать приглушенные скрипы и вздохи — голоса реки. Сверло, прикрепленное к шесту, моталось над головой. Оно было раскрашено в маскировочные полоски, чтобы оставаться незаметным в воде.
Найти турецкие суда оказалось не так-то легко, потому что в бледном освещении наверху проступали тенями днища множества египетских кораблей. Леонардо даже забеспокоился, хватит ли длины его дыхательных трубок. В воде колыхалась густая взвесь мусора и испражнений — словно они навечно отыскали здесь свое место и не собирались оседать на дно. Потеряв чувство направления, Леонардо поднялся к поверхности, чтобы определить, где он находится. Турецкие галеры были неподалеку, но он неминуемо потерял бы их, если бы не изменил направления.
А потом перед ним оказалось галерное днище — изогнутая стена обросшего ракушками дерева. Работая ногами, Леонардо постарался опуститься как можно глубже, затем вдавил сверло в днище и, вращая его обеими руками, ввинтил между досок обшивки. Потом вогнал стамеску в зазор и с силой надавил, чтобы сорвать доску. Дерево было прочным, однако поддалось давлению и ударам стамески. Он срывал доску за доской, и вода с силой хлестала внутрь; ему пришлось цепляться за обшивку, не то его неминуемо засосало бы в дыру. Он переместился к корме и начал все сначала, сверля и ломая обшивку стамеской, пока судно не начало стонать, трещать и качаться. Скоро оно пойдет ко дну.
Леонардо поплыл к другому кораблю, еще одной стене, покрытой ракушками. Время от времени он поглядывал вверх, следя за тем, чтобы дыхательные трубки ни за что не зацепились. И снова сверлил обшивку и отдирал стамеской доски, и снова вода через несколько дыр хлынула в трюм. Леонардо едва не затянуло следом; он услышал отдаленный стон ломающегося дерева — первая галера наконец-то пошла ко дну.
Внезапно он задохнулся. Мгновенно встревожась, он подергал дыхательные трубки, чтобы освободить их, если они за что-то зацепились, но без толку: либо они оборвались, либо их перерезали. Леонардо выпустил стамеску и сверло и рванулся наверх. Всплыв на поверхность, он глубоко вдохнул — и тут же что-то тяжелое, как камень, плюхнулось в реку рядом с ним, с другой стороны в воду вошла стрела. По воде расплывалась кровь, река кишела турками — легкой добычей для людей с фелук, вооруженных ножами и луками. Очевидно, они приняли за турка и его.
Меж судов скользили крокодилы длиной никак не меньше фелуки — они пировали, ненасытные, как древние египетские боги в дни жертвоприношений. А еще Леонардо слышал крики и что-то похожее на песню.
Он нырнул назад в тишину и со всех сил поплыл к своей фелуке, пока не почувствовал, что легкие его вот-вот разорвутся. Что, если он плывет не туда? Ему представилось, что наверху, на поверхности, его поджидают огромные крокодилы. Он плыл как сквозь сон, словно его кошмары вдруг обрели плоть, Наконец он всплыл, вдохнул, огляделся — и услышал, что его зовут.
Он поплыл на голос, и скоро его втащили на борт фелуки. По чистому везению она плыла как раз навстречу Леонардо.
Голос, звавший его, принадлежал Куану.
— Я решил, что надо бы поискать тебя. Я потопил свою галеру и вернулся. Зороастро тоже.
Зороастро обнял Леонардо и обернулся к турецкому флагману. Прокладывая себе путь среди барахтавшихся в воде турок, тот под насмешки и проклятия толпы уплывал прочь, подгоняемый слабым ветерком. Великая река, мать Египта, окрасилась кровью.
Повсюду были широкопарусные, нарядно раскрашенные фелуки, полные феллахов, причем хорошо вооруженных феллахов; они развлекались, стреляя и по туркам, и по крокодилам. Они пели и кричали что-то нараспев, и им вторила толпа, собравшаяся на берегах: мужчины в белых тюрбанах, женщины, с ног до головы закутанные в черное, как на похоронах, и дети, чьи высокие голоса звучали как хор к ал гратов.
«Ради глаз Айше».
— Что они поют?:— спросил Леонардо.
— Прекрасную песнь войны и благородства, — сказал Куан. Он улыбнулся печальной и циничной улыбкой человека, видевшего все это и прежде. — Калиф повелел своим певцам петь народу. И они пели об Айше и силе чар. То было пророчество, ибо калиф предрек, что чарами потопит вражеские корабли. А мы только что исполнили предначертанное. Мы сделали Айше бессмертной. Феллахи и воины станут биться и умирать за нее. За ее красоту и совершенство. Платоническая любовь.
— Это безумие, — возразил Леонардо.
— Такое же, как у твоего друга Сандро? Не он ли едва не умер за любовницу Лоренцо?
— Не говори о ней так! — потребовал Леонардо.
Куан слегка поклонился:
— Прости, маэстро.
— Не понимаю, что за дело до Айше всем этим людям? Слышали ли они о ней прежде?
— Это уже не важно, — сказал Куан. — Они сотворят ее. Она станет живой мученицей, и повесть о ней разрастется с пересказами. Певцы разнесут эту весть: они зовут ее Женщина Крови и Красная Женщина. Ее имя станет боевым кличем, — продолжал Куан нараспев. — А она станет душой Египта, и во имя ее весь народ поднимется уничтожать турок. Потечет кровь, и турки захлебнутся в ней, как захлебываются сейчас водой.
— И убьют Айше, — сказал Леонардо.
— Нет, она в полной безопасности. Если османы отдадут ее, война закончится. Они поторгуются.
— А если с ней что-нибудь случится?
— Вот тогда народ этой земли действительно обезумеет и предаст турок резне. На тех, у кого она в плену, лежит огромная ответственность. — Помолчав, Куан добавил: — Но гибель кораблей должна встревожить Мехмеда. Он человек верующий… и суеверный.
Леонардо взглянул на Куана, но не заметил ни веселья, ни иронии на его озабоченном лице.
— Тогда, быть может, он отдаст Айше.
— Непохоже, — сказал Куан. — И султану Мехмеду, и нашему калифу нужно вкусить крови. Вот увидишь, маэстро.
— А ты? — спросил Леонардо. — Что чувствуешь ты?
Куан пожал плечами:
— Убийство не радует меня, но и не вызывает отвращения.
— Что же тебя… радует?
— Я покажу тебе. Когда-нибудь… скоро.
С этими словами Куан отвернулся от Леонардо. Оба в молчании смотрели на бойню.
И под зеленой, блестящей от солнца водой Леонардо вдруг почудилось лицо Никколо.
Словно у каждого юноши, погибшего сегодня, было его лицо.
Глава 21МИРАЖ В ПУСТЫНЕ
Сперва я изучил укрепления, что помогают, противостоять могущественному врагу, а потом применил знания свои к небесным сферам.
Я сказал крестьянам: «Друзья мои, когда я дам знак, отойдите от машины все разом вместе, и я у лечу». По знаку руки моей они отошли, и я взлетел, как птица. За десять минут я достиг высоты в 1500 фатомов и более не мог разглядеть на земле никаких предметов, ничего, кроме размытых теней.
Там ему показали летающего верблюда.
Петух взлетает в небеса.
Даже после чудесного потопления турецких судов Леонардо по-прежнему оставался пленником в своих покоях и мастерской, битком набитой машинами и оружием, откованным и сработанным по его описаниям. Но теперь он на самом деле был пленником, потому что его разлучили с друзьями. Куан пришел навестить его лишь раз, да и то затем, чтобы сказать, что нужны еще изобретения. Калиф желал изобретений каждый день. Калиф был очень доволен Леонардо — это и явилось наградой да Винчи. Леонардо набросился на Куана с упреками: его обманули, он не какая-то Шехерезада с тысячью и одним изобретением.