— Зороастро да Перетола, поведай своему другу Леонардо, как ты предал меня, — сказал он по-итальянски.
Зороастро не сразу сумел заговорить. Наконец он прошептал:
— Я принял предложение…
— И каково оно было?
— Перейти…
Калиф терпеливо ждал и, когда Зороастро не продолжил, спросил снова:
— Кто сделал тебе предложение?
— Великий Турок.
— То есть наш враг, тот самый, что держит в плену мою родственницу и твоего друга Никколо Макиавелли, не так ли?
Зороастро не ответил: его будто отвлекло что-то неизмеримо более важное. Его пустой взгляд был прикован к потолку, к ангелам… Быть может, ему казалось, что они внезапно ожили, быть может, они манили его, звали к себе, в нарисованный рай.
— А теперь расскажи друзьям, что предложили тебе посланцы Великого Турка.
Не сразу, даже не взглянув на калифа, Зороастро проговорил:
— Место… главного военного инженера.
— И ты показал турецкому шпиону рисунки Леонардо?
— Да.
— И сказал ему, что они твои?
— Да.
— Стало быть, ты предатель, не так ли?
— Я флорентиец, — сказал Зороастро.
— Мы почти закончили, — проговорил калиф. — Но позволь задать тебе еще пару вопросов. Расскажи своему другу Леонардо о Джиневре.
— Джиневре?.. — переспросил Леонардо. — Она умерла. Все это — дело прошлое.
— Скажи им, — велел калиф Зороастро.
И тут, как по волшебству, Зороастро пришел в себя.
— Леонардо, — сказал он, — прости…
— Простить тебя? За что?
— За ту боль, что я причинил тебе.
— Зороастро, какое отношение имеет Джиневра ко всему этому? — Леонардо взмахом руки указал на колыбель, в которую был заключен его друг.
Зороастро опустил глаза.
— Я получал жалованье у Николини.
— Что?! — потрясенно выговорил Леонардо.
— Я следил за тобой и Джиневрой. Я сообщал ему о ваших свиданиях. Я говорил ему, что ты намереваешься сделать.
— Ты погубил ее, Зороастро, — сказал да Винчи, отворачиваясь в гневе и отвращении. Он не мог смотреть на друга.
— Леонардо, я на пороге смерти. Ты должен простить меня.
— Почему ты помог Николини отнять у меня Джиневру? — спросил Леонардо. Он содрогнулся, вспомнив, как она лежала на кровати — нагая, оскверненная, с перерезанным горлом и разбитым, распухшим лицом. Вспомнил, как давил глаза бандитов, тех, кто пришел ограбить дом Николини, кто изнасиловал и убил Джиневру. Не будь Джиневра женой сторонника Пацци, сегодня она была бы жива. — Почему, Зороастро? Почему ты предал меня?
— Я запутался в долгах. Мне угрожали… моей семье…
— Как это могло случиться? Я достаточно платил тебе.
Зороастро покачал головой.
— Это не важно. Важно другое, Леонардо. Когда я расплатился с долгами, я постарался помочь тебе против Николини. Возместить вред, который причинил. Я ничего не рассказывал ему о твоих встречах с Джиневрой у Симонетты. Я старался помочь… Я…
Леонардо отступил, словно его оттолкнули, словно он не мог стоять рядом с источником этих слов; и сейчас ему чудилось, что сами слова, звуки — каждый скрип и хрип, шорох и шепот — разрывались в его теле, и само время замедлилось, чтобы продлить эту муку.
Зороастро смотрел в упор на Леонардо, и боль пылающими лучами исходила из его глаз; он сжигал Леонардо и истощал себя.
— Итак, ты осудил его, — сказал калиф.
И прежде чем Леонардо успел сказать хоть слово, люди калифа вздернули колыбель.
Раскачиваясь, она плыла вверх.
Зороастро даже не кричал от боли — только хрипел.
— Нет! — закричал Леонардо, пытаясь остановить палачей, но опоздал.
— Ялла, — промолвил калиф, что означало «продолжайте», и клетка упала и, ударившись об пол, насадила Зороастро на железные прутья.
Куан успел повиснуть на Леонардо, который хотел броситься на калифа.
Сандро молился. Многими годами позже он скажет Леонардо, что именно тогда решил стать монахом; этот миг отпечатался в его судьбе и обрек его в будущем следовать за безумным отцом Савонаролой.
А Леонардо ушел, погрузился в себя. Видения Джиневры, убитой в собственном доме, метались и полыхали во тьме памяти.
Он молился об уничтожении и крови, однако плакал по Зороастро. И нарисованные ангелы улыбались, глядя сверху, как работают машины судьбы.
В тот же день, позднее, двое темнокожих рабов опускали Зороастро в пахнущую глиной землю. Внезапный пушечный залп напугал их, заставив бросить грубо сколоченные носилки и завернутое в муслин тело прямо в могилу. Сандро, молившийся за бессмертную душу Зороастро, тоже вздрогнул. Он прикрикнул на рабов, но они, не обращая на него внимания, начали методично забрасывать могилу камнями и грязью.
— Пузырек, они не понимают тебя, — тихо, почти шепотом сказал Леонардо.
Раздался еще один залп, за ним почти без перерыва последовали другие.
— Довольно молиться, — сказал Леонардо, хотя сам не проронил и слезинки по Зороастро; он был сух, как песок пустыни, по которому армия калифа шла в Замок Орла.
— Я закончил. — Сандро смотрел на замок.
Еще один залп.
— Нам лучше вернуться в замок, — заметил Сандро и, перекрестившись, бросил последний взгляд на могилу. — Держу пари, калиф будет искать тебя.
— С чего бы это ему меня искать? — спросил Леонардо.
— Чтобы представить своим евнухам.
Леонардо заметил, что младший из могильщиков торопливо отвел глаза, тем самым выдавая себя.
— Сандро, кажется, эти… осведомители понимают, что ты говоришь.
Лицо Сандро залилось краской; но когда они отошли подальше от рабов, Леонардо опять спросил, зачем он мог понадобиться калифу.
— Потому что пушки — твое изобретение.
— И что?
— Думаешь, мамлюк с горячей кровью станет уважать подобное изобретение? Такие машины могут прийтись по нраву лишь кастрату, но никак не настоящему мужчине.
И Леонардо услышал в этих словах гнев, владеющий его другом.
— Пойду-ка я поищу Америго, — сказал Сандро. — Может быть, его горячка уже спала.
В комнате было темно: высокие, забранные решеткой окна прикрывали тяжелые занавеси. Душный воздух был пропитан едким дымом и густым, знакомым запахом ладана и семени кориандра. Калиф восседал рядом с дюжиной евнухов-мамлюков высокого ранга, пышно разодетых в кафтаны из алого, зеленого и лилового шелка, расшитого серебром и золотом. Они сидели на мягких подушках, откинувшись на прохладный камень стены, курили длинные трубки и смотрели на Деватдара, который стоял в центре комнаты и держал раскрытую ладонь мальчика лет двенадцати, не более. Лицо мальчика было размалевано, как у шлюхи, пальцы окрашены хной.
Хотя декорации были совсем другими, Леонардо узнал сцену: он уже видел ее прежде. Красивый размалеванный мальчик будет смотреть в волшебную чернильную лужицу, налитую в его ладонь, видеть сверхъестественный мир и вопрошать ангелов, демонов, джиннов и святых — любого, кто подвернется под руку. Леонардо, конечно, считал все это глупым суеверием, хотя и помнил, что его юный ученик Тиста увидел в такой лужице огонь, который едва не поглотил Леонардо в спальне Джиневры.
Теперь Тиста мертв — он погиб, подобно Икару, влетающей машине Леонардо.
И Леонардо помнил, что Тиста видел собственную смерть, что вырвал руку у Деватдара и, отпрянув от него, закричал: «Я падаю, помогите!»
Деватдар взывал к близким ему духам, и если раньше, в доме Тосканелли во Флоренции, да Винчи не мог понять его арабских заклинаний, то сейчас он понимал все.
Таршун и Тариошун, приди, о джинн,
Приди, и явись, и скажи, куда идут
Сын Мехмеда и его войска? Где Эль-Ахмар,
Принц и его войска? Да явятся
Слуги этих имен.
Это откровение. И мы открыли завесу
С глаз твоих, и ныне твой взор остр и ясен.
Уголь и ароматические травы пылали в жаровне рядом с мальчиком, и Леонардо ощутил, как его легкие расширяются, как обжигает грудь странный холодок; голова у него на миг закружилась и тут же стала ясной-ясной, как единственный лучик света, серебрившийся в щели между занавесями на западной стене. Он взглянул на Куана, который привел его сюда; но Куан отвел взгляд, словно не желал иметь с ним ничего общего.
Мальчик внимательно смотрел в свою ладонь, словно привык к этим поискам богов и святых, обитающих во всех чернильных лужицах, и наконец сказал:
— Я вижу калифа джиннов и его войско.
— Что это за войско? — спросил Деватдар.
— Это войско Аллаха.
— А калиф?
Мальчик пожал плечами:
— Это калиф Аллаха.
— Ответит ли калиф на вопрос? — спросил Кайит-бей.
Мальчик снова пожал плечами.
— Где Великий Турок собирает свою армию? В горах Тавр или западнее? Собирается ли он двинуться к югу, на Халаб? Замышляет ли взять Дамаск или даже Каир? Где я… где я могу встретить и уничтожить его армии?..
— Повелитель, — сказал Деватдар, — весьма непросто уговорить джинна ответить хотя бы на один вопрос. Зачем ты смущаешь этих детей огня, забрасывая их столькими вопросами?
Мальчик опустил руку, расплескав чернила, вытер ладонь о белое одеяние и сказал:
— Калиф ушел, все ушли.
— Он говорил с тобой? — спросил Деватдар.
— Он цитировал Коран, — сказал мальчик.
— И что же?
— «Когда земля сотрясется и растрескается, тогда спросишь ты, что это значит».
Кайит-бей мрачно усмехнулся: мальчик процитировал суру «Аль-Залзалах» — «Землетрясение».
Опыт провалился.
Деватдар извинился перед калифом и сам сдернул с окон занавеси, наполнив комнату бледным предзакатным светом. Мальчик, который явно чувствовал себя своим среди этих евнухов-эмиров, присел на подушке рядом с крупным, дородным стариком, который носил тюрбан, украшенный страусовыми перьями. У евнуха было широкое плоское лицо; гладя шею мальчика, он вперил любопытный взгляд в Леонардо.
Тот ощутил странное давление и, обернувшись, встретился глазами с евнухом. Евнух улыбнулся и кивнул, и в этот миг Леонардо постиг сущность всех, кто сидел в этой комнате, словно обрел дар заглянуть в каждое сердце. Эти люди не были ни женственны, ни худосочны. Мягкие лицом и телом, они тем не менее излучали силу и твердость. У них были живые ясные глаза; и все же Леонардо не мог отделаться от страха перед этими кастратами, которые говорили нежными высокими голосами. Старший походил на восточного патриарха; те, что помладше, могли бы послужить моделями для ангелов на картинах Сандро. Но если это и были ангелы, то ангелы смерти — в этом Леонардо был совершенно уверен; и именно среди этих людей Кайит-бей чувствовал себя лучше всего. Он пригласил Леонардо в свою святая святых, в круг своих близких, и сейчас, сидя в теплом свете позднего солнца и вдыхая острые головокружительные ароматы табака и благовонных трав, Леонардо воображал, что калиф кастрировал и его, как, несомненно, поступил он с мальчиком, который разговаривал с джинном.