– Но вы посмотрите, сколько рыбы…
– Мамаша, давайте об этом не торговаться, а то как в аристократическом обществе получается: откроют двери и каждый другого ручкой приглашает, дескать, войдите первым. Я в кино видел.
Это сравнение рассмешило старушку, и она принялась отбирать вещи.
– Что-то вы много накладываете.
– Только самое необходимое. У девочек так полагается, – сказала она.
– Да разве можно столько надеть за раз?
– За раз – нет, а в разное время – да… А скажите, брат этой девочки взрослый?
– Да. Вполне самостоятельный парнишка.
– Сколько же ему лет?
– Пожалуй, лет пятнадцать будет.
– Мальчик еще, – с грустью сказала старушка. – Присаживайтесь к столу, сейчас мы чаю выпьем.
– Нет, что вы… Я не хочу, – запротестовал было Сысоев.
– Если вы пришли не как торговец, а как ленинградец, вы еще посидите и выпьете чашку чая.
Сысоев смутился. Эти слова отрезали всякую попытку нового отказа. Старушка завязала узел с вещами и занялась приготовлением чая.
– Насколько я понимаю, мамаша… – начал Сысоев, но спохватился. – Может быть, вам не нравится, что я так вас называю?
– Почему же? По годам я действительно для вас мать.
– А все же, как вас по имени-отчеству?
– Анна Георгиевна.
– Очень приятно. Так я говорю, что вы, Анна Георгиевна, особенная женщина.
– Ничего во мне особенного нет. Самая обыкновенная, русская…
– Нет. У меня глаз наметан. Вы не иначе как профессорша. Я по всему замечаю. Вы, наверное, все книги прочитали, какие только на свете есть.
– Ну, всех не только не прочитать, а не пересчитать. Но кое-что читала. И ребятишек когда-то обучала…
– Нигде не работаете?
– Ошибаетесь. Работаю. В ПВО нашего жакта*.
– Это не то. Вечера у вас свободные?
– Пока – да.
Сысоев почесал подбородок, что делал в минуты напряженного размышления. Анна Георгиевна выжидательно посмотрела на него.
– Был у нас разговор среди машинистов: вот кончится война, пойдем в заграничное плавание, хорошо бы к тому времени подучиться. Старший механик у нас человек сильно занятый, ему с нами некогда возиться.
– Так вы хотите язык изучать?
– Почему язык? – удивился машинист.
– Вы же сказали о заграничном плавании.
– А вы, случаем, не знаете ли язык?
– Знаю.
– Ох, мамаша! Да вы же клад! – обрадовался Сысоев.
– Но я только английский язык знаю.
– Английский? Ол райт![2] Да чего же лучше? Вот бы вы согласились нам уроки давать! Да вам тогда незачем и на рынок ходить. Кормили бы вас и поили…
– Пожалуйста. Я не знала, что сейчас кто-нибудь об учении думает.
– Очень даже думаем, только работы много. А по вечерам мы можем…
За чаем они оживленно обсудили так неожиданно родившуюся идею. Сысоев обещал сегодня же договориться со старшим механиком, а на следующей неделе уже начать занятия. Кружок будет маленький, но это, по мнению Анны Георгиевны, даже лучше – обучение пойдет успешнее.
Распрощались они, как старые знакомые; Сысоев взял под мышку узел и, весело насвистывая, отправился на судно.
11. ЗНАКОМСТВО С ВОРАМИ
Иван Васильевич работал в своем кабинете, когда в дверь постучали.
– Войдите.
Вошел Бураков. Он молча подошел к столу и сел на указанное майором кресло.
– Ну, докладывайте.
– Все сделано как нельзя удачней, товарищ майор. Крендель оказался на рынке, как вы и предполагали. Там же случайно я встретил Алексеева и познакомил их.
– Так. А чего вы хмуритесь?
– Кошки на сердце скребут, Иван Васильевич. Отправили мы хорошего парня в болото…
– Боитесь, что засосет?
– Нет, не засосет, но в грязи может перемазаться.
Иван Васильевич встал, несколько раз молча прошелся по кабинету. Затем снова сел за стол и сказал:
– Я думал об этом. Если бы не обстоятельства, если бы не крайняя необходимость, то, конечно, не стоило бы подвергать его такому испытанию. С другой стороны, лучше, если он пройдет через это болото под нашим наблюдением. Ничего, ничего! Алексеев – мальчишка волевой. У него цель в жизни есть, и он сознательно к делу относится.
– Я понимаю, Иван Васильевич, но все-таки неприятно.
– Н-да… Скажите мне, Бураков, если бы у вас был сын в таком возрасте, отправили бы вы его туда?
– Своего сына?
– Да. При этих обстоятельствах.
Бураков внимательно посмотрел на начальника и твердо сказал:
– Отправил бы… Но я бы ему сначала объяснил и следил бы.
– Следовательно, и сейчас вы должны поступать так, как поступили бы с сыном. Но думаю, что тревога наша напрасна. Я давно присматриваюсь к нему. Парень надежный.
По набережной Фонтанки привел Шурка Крендель своего спасителя к Чернышёву мосту*. Здесь стоял небольшой старинный дом.
Во двор дома свернул шедший впереди сгорбленный старичок с портфелем.
– Притопали! Ты подожди маленько внизу и подымайся по этой лестнице на третий этаж, – сказал вор.
– А чего ждать? – спросил Миша.
– Дома никого нет, а ключ у меня спрятан.
Перешагнув через лужу у двери, Крендель скрылся в подъезде. Скоро наверху раздался сильный стук, затем звонки. Миша подождал с минуту и начал неторопливо подниматься по лестнице. Стук и звонки повторились. «В чем дело? – подумал он. – И звонит, и стучит, а толку нет».
На площадке третьего этажа было четыре двери. Против правой двери стоял старичок, против левой, расположенной в глубине, – Шурка.
– Ну что?
– Да не открывают. Стучу, стучу, – сказал вор, подмигнув, и выругался.
Миша сразу догадался, что он выжидает, пока уйдет сосед.
Секунд через десять Крендель снова забарабанил в дверь.
Как назло, старику тоже не открывали. Каждый раз после Шуркиного стука он спокойно дергал за рукоятку звонка, поднимая за дверью сильный трезвон.
– Уснули они, что ли? – удивлялся старик, то поднимая, то опуская на пол пузатый портфель.
«А что, если у старика ключ тоже спрятан где-нибудь за обшивкой двери и он ждет, когда Шурке откроют? – подумал Миша. – Так они до ночи простоят».
Крендель снова зло выругался.
– Ай, Шурка! Кого же вы так ругаете? – спросил старик. – Ведь у вас в доме только сестра или мать…
– Вот их и ругаю.
– Это нехорошо. Надо сдерживаться.
– Не учи ученого! – с раздражением сказал вор.
Старик, видимо, знал нрав и воспитание своего соседа и поэтому замолчал.
Снова и снова принимались они стучать и звонить, но двери по-прежнему не открывались.
Сначала Мишу забавляла эта история и он ждал, чем она кончится, но наконец ему надоело, и он потянул за рукав Кренделя.
– Идем. Я что-то скажу.
Они спустились вниз.
– Вы в одно время со стариком по лестнице поднимались? – спросил Миша.
– Ага. Я догнал его.
– Так я и думал. А теперь я подожду опять внизу, а ты иди открывай. Иди, иди, старику уже открыли.
Через минуту Миша вновь поднялся на третий этаж. У открытой двери его поджидал Крендель.
– Слушай! А как ты узнал, что ему открыли? – спросил он, едва Миша показался на лестнице.
– Химический анализ и алгебра.
– Ты по-русски скажи.
– Он ждал, когда ты уйдешь, – пояснил мальчик.
Квартира, в которой жил Крендель с матерью и сестрой, была небольшая, удобная, но темная. Окна выходили в темный двор, и даже днем нужно было зажигать свет. Крендель вышел из комнаты. Миша огляделся. Длинная комната была завешана и заставлена всевозможными вещами. В углу стояли три швейные машины, пианино, несколько патефонов, много ненужной мебели. На стенах висели гобелены, ковры, картины. И все это уплотнено до предела, как на складе. Только у входа, около печки, было оставлено немного свободного места.
С чашками в руках вернулся Крендель.
– Садись. Я чай поставил. Матка скоро придет – и поедим, – сказал он.
Крендель поставил чашки и достал из бокового кармана две продовольственные карточки.
– Сорвалась у меня сегодня одна. А эти здесь. Хотел выбросить, когда схватили, да не успел.
Из дальнейшего разговора Миша выяснил, что сестра Кренделя работала продавщицей в продовольственном магазине и с ее помощью воры получали продукты по краденым карточкам. Сестру Кренделя звали Тоня, по фамилии Кукушкина, но среди воров она имела прозвище – Тося Чинарик*. Мать числилась где-то в швейной артели и работала на дому.
– А чьи это вещи? – спросил Миша.
– Матка собирает, – махнув рукой, сказал вор. – Копит, копит зачем-то. Все ей мало. Вот посадят нас с Тоськой, пускай тогда проедает все.
Крендель не договорил. В прихожей раздался стук, и он пошел открывать дверь.
В этом разговоре, проникнутом благодарностью и доверием к Мише, Крендель не употреблял жаргонных слов, ругался мало, и Миша потерял то напряженное чувство охотника, с каким пришел с рынка. Все стало как-то обыкновеннее. Но вот Крендель открыл дверь, и Миша замер. Следом за Кренделем в комнату вошел тот самый франт с нахальными глазами, который передал на рынке противогаз Горскому.
– Вот если бы не он, быть мне в уголовке, Жора. Ты его знаешь?
Франт остановился против Миши и пристально посмотрел ему в глаза.
– Свой? Видел я тебя где-то… На рынке?
– Все может быть, – спокойно ответил Миша.
– Ну, здо́рово.
Он протянул руку, Миша подал свою и сразу попал в клещи… Но не тут-то было. Миша и раньше был не из слабых, а на судне, в работе со снастями, с инструментом, еще больше окреп. Через минуту франт сделался красный, как кумач, и сдался.
– Стоп! Довольно.
Чтобы не испортить отношений, Миша разжал Руку.
– Крепко!.. Что, Жора? Не на того нарвался, ха-ха! – торжествующе захохотал Крендель.
– Сильные у тебя пальцы, – сознался тот. – Не ожидал… Шурка, скоро Чинарик придет?
– Скоро.
– Я пойду лягу. Ночью не спал.
– Иди.
Они вышли в соседнюю комнату. Миша пересел на диван и откинулся на спинку. С приходом франта он почувствовал себя настоящим разведчиком. Этот франт Жора связан со шпионами – это он сам видел на рынке. С ним связаны Крендель, Чинарик и еще какие-то люди, о которых вскользь упоминалось в разговоре.