и сделал вид, что сейчас прыгнет.
Бес решил не связываться, покинул базар, прокрался к загородке, нырнул под калитку, на всякий случай опасливо обогнул тень многорукого божка, протиснулся в дверную щель и присел в углу.
Лавка знахаря была завешена пучками трав, нитками сушеных корней и плодов. На полках стояли банки с молотыми снадобьями. Знахарь что-то растирал в ступе. У стола в почтительном ожидании стояла женщина в пестром сари. Лицо её было покрыто розовыми прыщами. Она косила глазами на угол, где сидел бес. А тот, привалившись к стене, жадно глазел на женщину, с вожделением изучая её лицо и зная, что через прыщи, волдыри, лишаи, мозоли, бородавки, родинки можно легко присосаться к молодке и перекачать в себя немного её жара, чтобы помочь зажить крылу.
Но знахарь подозвал женщину поближе, взял её за подбородок и начал вглядываться в её глаза. Что-то бормоча, он бросал щепоть того или другого зелья в плоскую миску. Приговаривал:
— Лапки тарантула… Молотые позвонки… Сухие рыбьи жабры… Скальный мед… Пепел рогов… Змеиные шкурки…
Читая по глазам женщины её болезнь, он собрал необходимое. Тщательно перетер травы каменным пестиком, засыпал смесь в особую банку и стал ее трясти. Наконец, всё было готово. Она отдала деньги, взяла лекарство. Монеты звякнули в ящике. Но женщина мялась, не уходила.
— Чего еще? — недобро покосился на неё знахарь. — Прыщи и болячки пройдут через три дня.
— Нет ли чего от сглаза? — нерешительно произнесла она. — Мою невестку кто-то сглазил. Который уже день не может вставать. Ослабла вся… В поту лежит, ничего не ест, а пить не может от спазмов в горле.
— Да, похоже на сглаз… — пробормотал знахарь. — Но это дорого будет стоить…
— Почему? — упавшим голосом спросила женщина, боязливо косясь на угол, где замерший было бес вдруг испуганно заворочался, разглядев родинку на её виске — неужели женщина из котла всё еще преследует его?..
Но знахарь опять отвлек её, постучав пальцем по книге в бычьем переплете: «Для лекарства от сглаза надо двух жаб посадить в банку с пиявками, питать ядовитыми грибами, осыпать хрустальным порошком, трижды вскипятить, добавляя молотый тигровый коготь… А хрусталь дорог! А коготь в цене! Так что передай невестке: меньше пяти рупий серебром стоить не будет! Клянусь святой богиней Свасти, это еще хорошая цена — другие возьмут дороже!»
Женщина кивнула и поспешила выйти. Бес хотел кинуться за ней, узнать, куда она идет, но знахарь что-то проговорил и сделал быстрые движения, отчего бесу стало зябко и беспокойно. Он не мог сдвинуться с места, только встал на дыбы.
Знахарь бросился к одной связке трав, к другой, к третьей… Побросал всё на стол, а сам отбежал в сторону. Бес, схватив травы, стремглав покинул лавку, забыв о наказе Черного Пастыря уходить от магов и знахарей только пятясь, не подставляя спины. За что и поплатился ожогом, коротко взвыл и шарахнулся с крыльца.
Выскочив на улицу и отогнав бродячих псов, он залез в чью-то конуру и начал глотать травы. Один настырный черно-белый пятнистый кобель не отходил от будки и утробно рычал, скаля желтые от падали клыки:
— Мое место!
Другие шавки звали пса:
— Пошли, Тумбал! Свежие потроха выбросили около кумирни! А то опять проклятые кошки сожрут!
Но Тумбал рычал до тех пор, пока бес не дыхнул на него серой, опасаясь, что в этом псе может гнездиться один из оборотней, любивших превращаться в таких черных гадов с белыми пятнами. Тумбал со скулежом убрался прочь. А бес, свернувшись клубком, затих. Что-то неладное творилось с ним. Он был раздосадован и уязвлен, нутром ощущал беспокойство. Что-то стонало и ухало в нем, удары отдавались в башке, в клыках, а имя «Светлый» висело в утробе, как заноза.
К тому же он заметил, что из щели в стене на него пристально смотрит белый скорпион. Его еще не хватало! Эти чертовы дети неопасны для бесов, но могут переносить заразу или паршу. Трудно скрыться от их восьми немигающих глаз, шесть из которых шарят по сторонам, а два взирают с головы.
— Пошшел! Гадина! Гадища-ща! — зашипел на него бес, но упрямый скорпион в ответ зашипел, пошевелил ядовитым шипастым хвостом и остался сидеть, где сидел.
Вдруг он увидел, что по конуре летает желтая бабочка. Откуда она могла тут взяться?.. Бабочки не живут в грязи, не порхают, где смердит. Бес следил за ней, готовясь поймать её дыхание, но почему-то медлил, поскуливая от волнения. Бабочка тоже не спешила улетать, словно ей надо было что-то сказать бесу: она подлетала к его мохнатым ушам, бесстрашно перебиралась на больное крыло, ползала по хребту, но в её тонком звоне ничего нельзя было разобрать. Вдобавок несколько бойких и юрких мышат стали играться в его лапах, но бес не трогал их — напротив, ощущал даже приятную щекотку от их прикосновений.
В башку лезло странное. Если у Светлого есть силы спасать, может, он и его, беса, спасет?.. Сделает человеком?.. Если Светлый всё знает, неужели он не видит, как бес устал от себя! Стать другим — всё равно, каким, но другим, иным, новым! Даже шкура кошки или собаки была ему сейчас милее, чем его проклятая, смертельно надоевшая сущность, которую люди видеть не могут, а маги не желают…
Он долго ворочался в конуре. Всякая разность беспокоила его. Чудилось, что он опять попал в хозяйский шкаф, где надо сидеть взаперти без звуков, сна и пищи. То он летел вслед за желтой бабочкой прочь из плена. То гулял по базару и покупал снедь для дома, где его ждала женщина с родинкой на виске. Постепенно он задремал под немые игры мышат и прохладные дуновения бабочкиных крыльев.
Бес провел ночь в конуре. Чье это было лежбище — неизвестно. Его никто не беспокоил. Рано утром пришли базарные псы, лаялись из-за сучки в течке, и ему пришлось разогнать их шипеньем, которое привело их в ужас: совсем недавно одного их собрата, плюгавого полубеса, отравила до смерти змея, жившая под кумирней.
Псы таращились на конуру до тех пор, пока он не вылез наружу. Тогда они сбежали. Упорный Тумбал погавкал еще немного, чтобы показать свою злость и месть, но бес пустил на него едкую струю вони, и черно-белый гад с визгом умчался за другими шавками.
Базар уже шумел и торговал. Ссорятся нищие. Ходят важные сахибы и покупают, не спрашивая о ценах. Кули тащат на спинах и тележках корзины и мешки с товарами. Мальчишки носят на головах блюда с лепешками и сыром. Торговки делят прилавки, весы и гири. Орут водоносы. Толпятся зеваки, с хохотом смотрят, как зубодер длинными и кривыми щипцами рвет зуб бедняге-плотнику. На попонах расставлены глиняные кувшины, миски, пиалы. Чеканщики выбивают железными палочками дробь по кувшинам и блюдам, звоном привлекая покупателей и отгоняя всякую нечисть, снующую под ногами.
Бес с поджатым увечным крылом принялся слоняться по рядам, слушать болтовню и сплетни. Оказалось, что тот угол, где продаются украшения — Золотой, тот, где овощи и фрукты — Зеленый, место шудр и парий зовется Грязным углом, а там, где идет торговля скотом — Живым. Там нет индусов, хозяйничают низкие плотные и молчаливые тибетцы. Оттуда идет явственный запах большой крови. Не мешает заглянуть и подкрепиться.
Базарные ведьмы и демоны подозрительно пялились на него, но он не боялся их — среди людей они стали ручными и немощными, могли только исподтишка пускать газы и украдкой плеваться вслед. Он тоже не оставался в долгу, однако в злые перебранки предпочитал не впадать и обходил стороной особо рьяных и сердитых. Даже шарахнулся как ошпаренный от одного красноглазого одичавшего духа, который с хрустом уминал кошачий труп и угрожающе заворчал на него, кося глазами в сторону, что было явным знаком скорого нападения. Но главным проклятьем были обезьяны. Они повсюду, но к бесу не приближаются, хотя хорошо его видят и предупреждают друг друга:
— Там! Тут! Там! Тут!
Возле продавцов камней бес заворожено уставился на большой остроугольный изумруд. Продавец, уложив камень на кусок ткани, заученно бубнит:
— Этот сгусток прилетел со звезды. Он вечен и жив. Дурман лучей невидим, но жар сильнее огня. Когда камень тяжел — кровь проливается. Если звезда над камнем — удача. Трещит камень — жди врага. Журчит — шагай смело…
Бес попытался царапнуть странный зеленый камень, но изумруд не дался: куснул острым боком, соскочил в мешок и зарылся в граненых собратьев.
В Живом углу ревут мулы, икают ослы, подблеивают бараны, тяжко вздыхают верблюды, молчат мрачные грузовые яки. Скот не только продают, но туг же и режут. Лужи крови и утробной слизи. Мясник-палач топором рубит бараньи туши. Мясо — в продажу, шкура — кожевникам, а потроха летят нищим дервишам, которые пожирают их сырыми и немытыми, вопя всякую несусветную чушь:
— Богово всё дорого, чертово всё дешево! Грехи любезны доведут до бездны!
Да, тут есть чем поживиться. Но надо отвлечь мясника, который так возбужден от крови и смерти, что может быть опасен. Да и топор зло косит блестящим кривым носом.
Бес утащил тень мясника. Расстелил её в стороне, на пустом месте, откуда только что увели купленных ослов. Это заметили покупатели. Зароптали. Мясник оглушенно уставился в кровавую землю, не понимая, как может тень уйти от хозяина и лечь в стороне.
Люди загомонили, забеспокоились:
— Нет тени!
— Нельзя покупать!
— Мясо испорчено!
— Проклято!
Пока они шумели, бес выудил последнее дыхание из отрезанной бараньей башки, брошенной палачом в лохань, полную голов со смертной пленкой на глазах. И прочь отсюда, пока мясник не очнулся, а топор не спрыгнул с колоды и не отрубил хвост или лапу! Ничего хорошего от топоров и ножей ждать не следует!
В Зеленом углу он вдруг уловил, что торговки опять судачат про Светлого, который только что был тут, гулял по базару, и всё затихало на миг, когда он шел по рядам, и оживало вновь, когда он заговаривал с кем-то о чем-то. Худая торговка тимьяном говорила, будто этот чужестранец учит, что мужчины и женщины равны, хотя всем известно, что мужчины — это высшие существа, которым боги дали служанок, обязанных следить за их одеждой, едой и всяческим счастьем: