Да, с одной стороны, я становился совершенно свободным. С другой – навсегда оставался неотомщенным, и эта мысль не давала мне покоя. Я не смог уснуть ни на минуту, пока все остальные отдыхали после спасательной операции. У меня тянуло мышцы рук, ног, болела каждая косточка, но заснуть не давала вовсе не физическая боль, а душевная. Я не был готов к тому, что так бесславно потеряю врага.
Мир вокруг был словно укутан ватой, из-за которой я довольно плохо воспринимал, о чем говорят окружающие, и крайне вяло участвовал в беседе. Вернулась эстонская пара с детьми, признаться, довольно шумными, по крайней мере, мальчик. Кажется, они ездили в больницу, чтобы узнать о состоянии здоровья старшего сына Девятовых. Если бы я не был так погружен в свои мысли, признаться, меня бы удивило, с какой горячностью они участвуют в судьбе совершенно постороннего ребенка.
Кажется, еще обсуждали обед и ужин, но и это мне было все равно, потому что я совершенно не чувствовал голода. Потом все начали волноваться по поводу пропажи этой вульгарной дамочки, Карины, кажется. Это было смешно, потому что с женщинами такого сорта никогда ничего не случается. А потом в дом ворвалась сама Карина и сообщила, что убили сторожа.
Ее слова произвели фурор. Все сначала замолчали, потом разом загалдели, потом бросились бестолково натягивать обувь и куртки, чтобы бежать на место преступления, но их остановила эстонка, голос которой неожиданно потерял присущую ему мягкость и звучал властно и беспрекословно. Она запретила топтать место преступления и отправилась на разведку сама, прихватив с собой Сергея, потому что он – врач.
Остальные замерли в неестественных позах, ожидая их возвращения, словно от него зависела еще чья-то жизнь. Признаться, даже известия об убийстве было недостаточно, чтобы вырвать меня из сонного оцепенения, в котором я находился, но судьбе все-таки удалось меня встряхнуть.
Еще одна гостья, Патриция Леман, ткнула в меня указательным пальцем, точнее, обличающим перстом и сказала звенящим голосом:
– Это вы убили Федора Игнатьевича. И Девятовых убили тоже вы.
Патрицию я не то чтобы знал, просто видел на деловых приемах, где бывал ее шеф. Она работала на довольно известного бизнесмена, с которым мы не имели общих дел, но, разумеется, пересекались на светских раутах. Москва, знаете ли, город маленький. Патриция всегда производила впечатление взвешенного и разумного человека. По крайней мере, шеф ее очень хвалил, и в профессиональных кругах репутация у нее была просто безукоризненная. Признаться, если бы я узнал, что она осталась без работы, то предложил бы прислать резюме, несмотря на все, что о ней знал.
И вот эта самая Патриция Леман обвиняла меня в убийстве. Да еще и не в одном. Вот тут я вынырнул из окутавшей меня ваты, вдохнул всей грудью и с интересом уставился на нее. Черт побери, она говорила на полном серьезе.
– Пат, – мягко сказал я, потому что мне не хотелось ни обижать ее, ни ссориться с ее шефом. Он действительно был человеком очень серьезным, – вы что, действительно подозреваете меня в том, что я убил человека?
– Да, Аркадий Петрович, – с некоторым вызовом сказала она, – подозреваю, потому что у меня есть для этого все основания.
– Какие основания? – спросил я, начиная тревожиться.
Если в ее словах была хотя бы толика реальности, то рядом с нами ходил убийца, и он вполне мог быть заинтересован в том, чтобы перевести подозрения на меня. На что еще может сгодиться «очкастая рыжая жаба», если не на то, чтобы стать козлом отпущения в чьей-то дьявольской игре.
Она начала нести какую-то чушь про мои слишком качественные лыжи, мокрые от снега по ночам. Признаться, я ничего не понял.
– Аркадий Петрович, в момент нашего знакомства вы умолчали о том, что являетесь мастером спорта по горным лыжам, – мягко вступил в разговор Павел.
Этот парень мне почему-то нравился, в нем чувствовались какая-то основательность и надежность. Жаль, что он ремонтирует лифты, а то я бы, пожалуй, предложил ему работу в Москве. Кажется, он считал, что дело серьезно, и его вопрос уже было не так легко проигнорировать, поскольку смотрел он, что называется, в корень.
– Я не привык особо хвастаться своими достижениями, – вяло соврал я. – Какое отношение мой разряд имеет к происходящему здесь?
– Самое прямое. Есть мнение, что сход лавины вызван подрезанием снежного наста проехавшим в нужном месте по склону лыжником. Вы, оказывается, достаточно хорошо владеете лыжами, чтобы виртуозно проехать по нужной траектории. И еще, как следует из вашего досье, вы окончили Бауманку, так что и рассчитать эту самую траекторию вам вполне по силам. И да, как заметила Триш, дважды именно ваши лыжи были мокрыми от снега ночью. Вы ни разу не достали их из стойки днем, на наших глазах. Вы вообще практически не выходили из дома, но ночью вы катались. В первую ночь, возможно, для того, чтобы посмотреть на местность и определиться со своими действиями. Во-вторую – чтобы вызвать сход лавины.
– Бред какой-то. – Я крепко растер лицо руками, потому что бессонная ночь начала стремительно наваливаться на меня, выгоняя из крови остатки адреналина от известия о смерти Девятова. – Я никуда не выходил по ночам. Ни разу. Я не трогал свои лыжи, и если то, что вы говорите, правда, то, значит, их брал кто-то другой. Я не планировал убийство Олега, клянусь. Хотя, признаться, испытываю огромное облегчение от мысли, что он действительно умер.
– Аркадий Петрович, вы знали Девятова раньше? Вы приехали сюда специально, чтобы его увидеть?
Услышав этот вопрос, я отшатнулся, словно мне в лицо сунули гремучую змею.
– Нет, клянусь здоровьем своих детей, когда я собирался в «Оленью сторожку», я понятия не имел, что именно Олег ее владелец! Иначе бы я ни за что сюда не поехал, ни за что. Но да, я знал его раньше. Давно, в детстве. С Девятовым у меня связаны не самые лучшие воспоминания, поверьте. Я ненавидел его всей душой, но думаю, что убить бы не смог. Потому что я слабак и размазня, очкастая рыжая жаба.
В устремленных на меня глазах я видел непонимание. Конечно, они совершенно не понимали, о чем я говорю. В этом было все дело.
– Расскажите все, Аркадий Петрович, – попросила эстонка Кайди Ратсепп.
Ну, как попросила. Скорее, приказала, по крайней мере, в ее тоне было что-то такое, что я не посмел отказаться и начал рассказывать. Обо всем. О физико-математическом классе, в котором я оказался изгоем. О травле, которую возглавлял Олег Девятов. О мокрых штанах и попытке самоубийства. О психиатрической больнице и переводе в другую школу, которую я воспринял как спасение.
Я рассказывал, как после школы сразу уехал из Норильска, чтобы не жить в одном городе с Олегом Девятовым, поскольку все школьные годы я продолжал мучительно вздрагивать, даже если просто издали видел его на улице. О том, как детская травма вела меня по жизни, заставляя покорять одну вершину за другой. Горные в том числе. О бесконечных сеансах у психотерапевтов, чтобы избавиться от мучающих меня ночных кошмаров.
О том, что мне удалось справиться, выздороветь, забыть о детских унижениях, но в одну секунду мое спокойствие оказалось разметанным в пух и прах, потому что здесь, в «Оленьей сторожке», когда я в первый раз шел на склон, я натолкнулся на Олега.
«Охренеть, очкастая рыжая жаба, это ты, что ли? Вот так встреча. Хорошо выглядишь. Наверное, больше в окна не выходишь и постель не мочишь по ночам, а?» – сказал он, и бесконечное унижение, страх и ненависть к этому самодовольному круглому лицу вернулись.
Я не стал рассказывать об апофеозе накрывшего меня позора, о том, как незамеченным пробирался в дом, чтобы сменить мокрые штаны, и почти сутки не выходил из своего номера, сославшись на метеочувствительность и головную боль. Это бы было слишком, но, кажется, они поняли, что я чувствовал в тот момент. По крайней мере, на обращенных ко мне лицах я видел сочувствие.
– Понимаете, я больше не мог кататься, – вздохнув, сказал я. – Я даже представить себе не мог, как Олег, стоя у подножия склона, будет оценивать мое мастерство. Поэтому я действительно не вставал на лыжи и вообще не доставал их из стойки. Я хотел уехать, но это выглядело бы как бегство. По всему выходило бы, что Девятов победил, на этот раз навсегда, а я не мог этого допустить, потому что с этим не справился бы ни один психотерапевт. Мне просто нужно было время, чтобы понять, как быть дальше. И я остался, чтобы дать себе время для раздумий. И тут сошла лавина. Поверьте, я тут ни при чем.
– Н-да, хоть о покойниках и не говорят плохо, но получается, что мерзавцем господин Девятов был с детства, – резюмировал Павел. – Не могу сказать, что я удивлен. Краткий опыт общения с ним наталкивал на подобные мысли.
– Вы тоже знали Олега раньше? – полюбопытствовал я.
Лицо моего собеседника исказила гримаса.
– Для выводов мне вполне достаточно того, что я увидел здесь.
– Что же получается, люди с возрастом не меняются? – тихо спросил Айгар.
В его голосе звучали странные нотки, Кайди сжала его руку, и он замолчал.
У меня колотилось сердце, сильно, болезненно. От его толчков становилось трудно дышать, но широко открыть рот и втягивать воздух казалось стыдной слабостью. Я же мужчина, черт бы меня подрал.
– Я не верю, что кто-то мог подрезать лавину, – сказал я, потому что обсуждать человеческие качества Олега было свыше моих сил. – Вы ошибаетесь, Павел. И вы, Патриция, тоже. Лавина сошла сама по себе.
– Я бы с удовольствием в это поверила, – сказала Патриция Леман. Голос ее звучал печально и чуть торжественно. – Понимаете, Аркадий Петрович, мне бы очень хотелось считать, что лавина, убившая Девятовых, вызвана чисто физическими причинами и человеческий фактор тут ни при чем. Но два обстоятельства мешают мне в это поверить.
– Снег, налипший на мои лыжи? – спросил я.
Если честно, я понятия не имел, кому могло понадобиться их брать. У большинства приехавших сюда людей были с собой свои лыжи.