– Срочно уехали в город, – мягко сказала Патриция, которую снедало чувство вины.
Может быть, прав Аркадий Петрович, обвинивший ее в том, что она источник неприятностей для других. Точнее, не она, а ее фантазии. В конце концов, мокрые лыжи Крылова объяснились довольно просто, и продюсера она больше в убийствах не подозревала. Так, может, и неожиданное родство Айгара и Олега тоже имело вполне логичное объяснение, как и радость старика-сторожа при неожиданной встрече. А что, если Айгар и правда никого не убивал. Кто тогда?
– Игорю стало хуже? – встревоженно спросила Эмилия, ворвавшись в покаянные мысли Патриции. Вынырнув из самобичевания, она даже не сразу поняла, что девочка имеет в виду своего двоюродного брата. Интересно, знает она об их родстве или нет? И ведь не спросишь.
– Что? Нет, милая, они поехали не в больницу, а в полицию. Видишь ли, дело в том, что они знают кое о чем, что может оказаться полезным при расследовании.
– Расследовании убийства этого доброго дедушки? – Патриция вытаращила глаза, потому что о смерти Федора Игнатьевича стало известно, когда дети были наверху, и с того момента к взрослым они присоединились впервые. – Я видела в окно, что приехала полиция, с ними была мама, поэтому я открыла окно, чтобы послушать, о чем они говорят.
– И много ты узнала?
– Нет, я закрыла окно, потому что не хотела пугать брата, – серьезно пояснила девочка. – Я понимаю, какие вещи ему можно знать, а какие необязательно.
– Я побуду с вами, пока твоя мама не вернется.
Патриция прикусила язык, но, к счастью, девочка не заметила ее оплошности и не спросила, почему вернуться должна только мама.
– Мойте руки и садитесь за стол. Кстати, всех касается.
Полицейские тем временем закончили свою работу, от обеда отказались и уехали, еще раз строго наказав собравшимся не покидать территорию базы. Унылые обитатели «Оленьей сторожки» расселись за столом и приступили к трапезе.
– А ты вкусно готовишь, – оценил Павел, – суп просто пальчики оближешь. И мясо выглядит очень аппетитно.
– Так и быть, ужин возьму на себя, – вздохнула Карина, – рыжая обещала его приготовить, но мы понятия не имеем, когда ее отпустят. Если вообще отпустят.
Патриция метнула в нее предостерегающий взгляд, но Эмилия была занята тем, что уговаривала поесть брата, который отворачивался от еды, требуя мармеладных червячков. Едок из юного сэра был так себе.
– Надо сдувать опилки, – сообщил вдруг мальчик громко. Все за столом замерли, пытаясь понять, что он имеет в виду.
– А где ты видел опилки, Лансюша? – уточнила Патриция, богатое воображение которой услужливо подсказывало, что это может иметь отношение к совершенному преступлению.
Мальчуган развел руками, показывая, что не знает, но подтвердил, что опилки обязательно нужно сдувать. Спрыгнув со стула, на котором он сидел, и не обращая ни малейшего внимания на Эмилию с ее уговорами съесть еще одну ложку супа, Ланселот Нильс забегал по комнате, открывая и закрывая дверцы шкафов и громко взывая: «Опилки, опилки!»
– По-моему, мы близки к тому, чтобы найти еще один труп, – мрачно сказал Павел. – В опилках. Хотя я понятия не имею, что именно мальчишка имеет в виду. Я не видел на территории базы никакой мастерской.
– А я видела! – выпалила Патриция. – Неподалеку от здания фермы, сбоку от загона для молодняка, стоит небольшой сарайчик, и там полно опилок, потому что ими засыпают пол на ферме. Ты что, не помнишь?
– Точно! – Павел хлопнул себя по лбу. – Как ты думаешь, Триш, что он там мог видеть?
– Сейчас сходим и посмотрим. Эмилия, можно мы возьмем Ланселота с собой? Нам кажется, он мог стать свидетелем чего-то важного.
– Да, конечно, только я пойду с вами, – ответила девочка. – Пока родители в отъезде, я отвечаю за брата.
– Мы обязательно сходим, только сначала давайте поедим, – попросил Сергей. Лицо у него было умоляющее. – Есть охота, и вкусно все действительно очень. Пообедаем, а потом пойдем искать и сдувать опилки.
На этих условиях отведать куриного супа согласился даже юный сэр, взрослые же отдали дань и отбивным, и картошке, и салату, правда, пить чай Ланселот Нильс уже не дал.
– Опилки! – кричал он, совершая какие-то странные движения руками. – Надо сдувать опилки.
Сдавшись на волю победителя, две женщины, трое мужчин вместе с юным сэром отправились к оленьей ферме. Лишь Аркадий Петрович остался в доме, снисходительно сообщив, что в массовом психозе не участвует.
Сбоку от здания фермы действительно стоял деревянный навес, под которым были сложены дрова, там помещалась машина, расщепляющая древесину в щепу, и валялась целая куча опилок. Правда, куда именно их надо сдувать, пока оставалось неясным. По расчищенной кем-то тропинке добрались до дровянника, встали полукругом, пропуская вперед юного сэра.
– Ну вот, Ланс, опилки, – сказала Патриция.
Трехлетний мальчик смотрел на нее недовольно, и она тут же почувствовала полную беспомощность. Нет, никогда она не умела обращаться с детьми.
– Мне это не нужно, – сообщил Ланселот Нильс.
– Ну как же, ты же сам хотел опилки.
– Это не то! – мальчик повысил голос. – Нужно сдувать опилки, а для этого их нужно найти.
– Так вот же они, – не выдержал Сергей.
– Не то, – упрямо твердил ребенок.
Из здания фермы вышел мужчина средних лет, кажется, Патриция уже видела его на базе раньше. Ну да, от того, что случилось несчастье с владельцами «Оленьей сторожки» и со стариком Федором Игнатьевичем, животные не перестали нуждаться в воде и корме. Хорошо, что сотрудники базы это понимают. Увидев людей у сарая с дровами, мужчина подошел поближе. Вид у него был недовольный.
– Шли бы в дом, – сказал он хмуро. – Не до развлечений, ей-богу, беда у нас. Сами знаете.
– Мы не развлекаемся, – поспешно сказала Патриция, – мы просто гуляем. Видите мальчика? Он маленький, у него родители уехали в город, поэтому мы стараемся за ним присматривать. Вот и пришли. Но если мы вам мешаем, то сейчас уйдем.
Внезапно она поймала взгляд Павла, устремленный куда-то за ее спину. Замолчав на полуслове, Патриция повернулась. Там, за ее спиной, не было ничего необычного. Снег, дрова, опилки, стена сарая и прислоненная к ней широкая лопата для уборки снега. Ну да, дорожка же расчищена, для этого нужна была лопата. Ничего странного в этом не было. Зато лицо Павла выглядело очень странно. Губы сжаты, глаза сощурены. Он смотрел на стену сарая так, словно на ней вырастали огненные слова «мене», «текел», «фарес»[1].
– Ты чего? – шепотом спросила Патриция, подойдя поближе. – Что ты такого увидел?
– А ты ничего интересного не видишь?
– Лопату? – с некоторым сомнением спросила Патриция. – Ею Федор Игнатьевич тропинки чистил. Видишь, она и сегодня прочищена, а когда мы утром к нему приходили, по снегу шагали, то есть он уже после нас снег раскидывал.
– То-то и оно, – совсем непонятно ответил Павел. – То-то и оно, Триш. Только это не лопата, а скрепер.
– Что вы там шепчетесь? – позвала их Карина. – Раз это не те опилки, которые нам нужны, то пошли обратно в дом. Чаю хочется. Да и вообще нам тут не рады.
– Идите! – крикнул Павел. – Мы сейчас вас нагоним.
– Вы чего, по оленям соскучились? – голос Эдика звучал насмешливо.
Словно отвечая на все возможные вопросы разом, Павел сделал шаг, притянул Патрицию за плечи к себе и поцеловал. От неожиданности она даже сопротивляться не стала, лишь замерла, ощущая прикосновение его сухих, теплых, чуть шершавых от мороза губ.
– Ясно, по чему они соскучились, – услышала Патриция хриплый голос Карины, – ладно, пошли, ребята, не будем смущать наших голубков. Все-таки удивительно, как некоторые умеют устраиваться, несмотря на самые, казалось бы, неподходящие условия.
Спиной Патриция чувствовала любопытные и осуждающие взгляды, но почему-то впервые в жизни ей было все равно, что о ней подумают. Точнее, во второй раз. В первый ей было не до постороннего мнения, потому что ее захлестывали гнев, боль, ярость и отвращение, а сейчас что? Ответа на этот вопрос она не знала.
Мужские губы стали настойчивее, и, не думая о последствиях, она вдруг отдалась во власть неожиданного поцелуя, внезапно вспомнив, как в юности мама настойчиво рекомендовала не целоваться на морозе. Смешки и шаги за спиной удалялись, их с Павлом спутники все-таки решили оставить их одних. То есть вдвоем.
Наконец, все стихло, и восхитительный поцелуй тут же прекратился, словно планка финиша упала.
– Извини, – буднично сказал Павел, – я просто не знал, как иначе заставить их всех уйти. А при них говорить не хотел. Видишь ли, мне кажется, что все очень серьезно.
То есть он целовал ее в качестве отвлекающего маневра? Военной хитрости? Патриции вдруг стало так обидно, что даже слезы на глазах выступили. Хотя мама, кажется, предупреждала, что плакать на морозе тоже неполезно.
– Что ты хотел мне объяснить? – сухо сказала Патриция, отвернувшись, чтобы он не увидел ее предательски выкатившихся из глаз слез. Вот еще не хватало, плакать перед этим чурбаном. – Какая разница между лопатой и скрепером, и почему этот предмет, как бы он ни назывался, ввел тебя в такое возбуждение?
– Скрепер – действительно некое подобие лопаты, – принялся объяснять Павел, совершенно не замечая ее замешательства. – Видишь, у него П-образная ручка. Он предназначен не для перекидывания снега, а для толкания снежной массы. Именно поэтому им так удобно чистить дорожки, и именно с этой его особенностью связано его второе название – ручной движок. Эта модель типа щита, который представляет собой металлический движок для снега с плоским полотном. Им толкают снежную массу вперед, наваливаясь всем телом. Вот смотри, это скрепер совкового типа, он имеет ковш шириной восемьдесят сантиметров, который используется для перемещения снега без необходимости отрыва инструмента от земли. Примерно как тачка, понимаешь?