собой, ладно?
– Есть логика в этих словах, – Павел чуть усмехнулся. – И, исходя из этой логики, Триш тоже надо исключить из списка подозреваемых. Она тоже ехала сюда, понятия не имея о существовании в природе такого мерзостного явления, как Олег Девятов.
– А вы считаете, что убить из внезапной ненависти нельзя? Только из застарелой? – иронически спросил его продюсер.
– Но у меня не было причины ненавидеть Девятова, ни застарелой, ни внезапной, – сказала Патриция.
– Он хватал тебя за грудь, – выпалил вдруг Эдик. – Мы с Серегой в первое же утро вышли к завтраку и застали владельца турбазы, весьма недвусмысленно к тебе пристающим. Ты так же недвусмысленно давала ему понять, что тебе это не нравится, и я даже, помнится, вынужден был пригрозить, что сейчас дам ему в морду, после чего он все-таки слился.
– Эта скотина к тебе приставала? – воскликнул Павел. Застарелая ненависть к Девятову, улегшаяся было кольцами внутри при известии об его кончине, распустилась, опаляя грудную клетку жаром.
– Да, было такое, – признала Патриция с легкой гримаской омерзения на прекрасном личике, – Эдик, действительно за меня, как он выразился, «вписался», они немного словесно перемахнулись, после чего пришла Ирина, и конфликт был исчерпан.
– Ну, исчерпан он был не до конца, – хохотнул Сергей. – Эта мразь была верна себе, и, когда мы с Эдькой потом пошли на гору, то столкнулись у канатки с этим гиббоном, который пару раз проехался по Эдькиной способности одержать над ним верх. Но тут я угрожающе сказал, что он даже не представляет, с каким удовольствием я ему накостыляю, и он предпочел ретироваться. Но с одним я согласен – на мотив для убийства тянет не очень.
– Это вам так кажется, – сказал Аркадий Крылов. Голос у него был вкрадчивый, тихий. – А на деле эта тихая девушка, госпожа Патриция Леман, однажды уже стала жертвой насильника. Ради интереса можете посмотреть в интернете, что она с ним за это сделала. Несколько лет назад эта история наделала немало шума в московских кругах. Так много шума, что, несмотря на весь ее профессионализм, нашлось немного желающих взять ее к себе на работу. Осмелился только ее новый шеф, оказался не из пугливых.
Павел посмотрел на Триш и вздрогнул. На ней не было лица, словно оно, как в фильме ужасов, сползло вниз, оставив вместо себя какой-то мятый невыразительный блин. Черт, на самом деле он совсем ничего не знал про эту женщину, кроме того, что его к ней невыносимо тянет. А что, если она окажется хладнокровной убийцей? Как ему жить, если встреча с ней окажется не спасением, а наказанием?
– Не надо смотреть в интернете, – разрезавший воцарившуюся в комнате тишину скрип был совсем не похож на голос, которым обычно разговаривала Триш. – Я сама вам все расскажу.
Глава одиннадцатая
С того момента, как это произошло, прошло три года. Иногда после тяжелого трудового дня, или долгого перелета, или особенно сложных переговоров ей представлялось, что это очень много – три года, а иногда ночью, когда она лежала без сна, устремив глаза в белый потолок, так сильно похожий на больничный, три года виделись сущей ерундой, а тот кошмар, который, как ей казалось, навсегда разрушил ее жизнь, случился только вчера.
Когда Патриция Леман устроилась на работу в крупную корпорацию, она была уверена, что вытащила счастливый билет. Комфортный офис, строгий дресс-код, люди, без сомнения входящие в элиту страны, прекрасная зарплата, внушающий уважение социальный пакет, зависть друзей, которым повезло меньше, все это позволяло считать, что жизнь удалась, а будущее светло и безмятежно.
В этом будущем была стремительная карьера, идущая, разумеется, на взлет, прилагающиеся к ней атрибуты в виде хорошего жилья и престижной машины, отпуск в самых красивых местах мира, потрясающие рассветы и закаты, которые так хорошо встречать вдвоем с любимым человеком. В той жизни у Патриции был муж, с которым они, правда, договорились пока не заводить детей.
Времени на детей работа совсем не оставляла, но это было нестрашно. Когда тебе нет тридцати, кажется, что еще все будет, а пока действительно лучше сосредоточиться на карьере. Все успешные люди так делают.
Начальник управления, в котором работала Патриция, до простых офисных клерков снисходил редко. В принципе без него никто особо не скучал, но негласное соревнование – кто первым попадется ему на глаза, сумеет отметиться, получить особое задание – все-таки существовало. Патриция, надо сказать, в соревновании не участвовала, поскольку никогда не вступала в игры, правил которых не знала.
Начальник выделил ее сам, и не за отличную работу, которую она выполняла грамотно, в срок и не без изюминки, а за ладную фигурку, распахнутые навстречу миру глаза, тонкое, нежное личико, пухлый, красиво очерченный рот. Правда, в тот момент, когда он строго вызвал Патрицию в свой кабинет, она не подумала ни о чем недобром, только удивилась, что среди всех сотрудников он выделил именно ее – новичка, не проработавшего и месяца.
Задание, которое он дал в половине третьего дня, нужно было выполнить сегодня же и отчитаться не позднее чем в половине восьмого. Даже тогда никакого подвоха Патриция не заподозрила.
С поставленной задачей она справилась даже раньше, без десяти семь, но начальник, которому она попросила доложить, когда закончит, буркнул секретарше в селектор, что еще не все готово, и Леман придется подождать. Что именно не готово, она не поняла, но переспрашивать постеснялась, тем более секретарша собиралась уходить, натягивая плащ и перекидывая через плечо лаковую сумочку на длинном ремешке.
– Вы уходите? – спросила Патриция доброжелательно. – Хотя да, рабочий день же закончился. Ничего, я подожду.
– Конечно, подождешь, куда ты денешься, – непонятно ответила секретарша и усмехнулась недобро. – Если что, имей в виду, запасные колготки у меня в нижнем ящике стола.
Зачем ей вдруг могут понадобиться колготки, Патриция не поняла тоже. Она совершенно спокойно досидела до половины восьмого вечера, наблюдая, как в кабинет шефа прошел водитель с большими сумками в руках и букетом роз, штук пятьдесят, не меньше. Видимо, по окончании рабочего дня у шефа предполагалось свидание.
Ровно в половине восьмого начальник распахнул дверь и пригласил ее войти. В кабинете все было как обычно, как днем, когда она только получала задание. Патриция протянула принесенную папку с выстроенными в ряд цифрами. Тем, как ладно у нее все получилось, она гордилась.
– Пойдем в комнату отдыха, если ты не против, – сказал начальник, принимая папку. – Выпьем чаю, а то к концу дня сил никаких не осталось.
Человек много работал, принимал ответственные решения и, разумеется, устал. Это Патриции было совершенно понятно. Да и чаю тоже хотелось. Обед она сегодня пропустила, собираясь уйти пораньше, потому что у них с мужем была запланирована вечеринка с друзьями в кафе, а Патриция в ту пору своей жизни была уверена в том, что есть нужно не больше двух раз в день. Обычно двухразовое питание касалось завтрака и обеда, ужин отдавался врагу, но в случае вечерних встреч в ресторанах она пропускала обед. Вот и сегодня пропустила.
В комнате отдыха царил полумрак, тяжелые шторы на окнах задернуты, люстра под потолком погашена. Горели лишь бра на стенах. На маленьком столике у кожаного дивана стояли бутылка шампанского, ваза с тем самым огромным букетом роз, темно-красных, практически кровавых, блюдо с клубникой, пузатая бутылка коньяка и тарталетки с каким-то салатом.
Шеф стащил с себя пиджак, развязал галстук, снял его через голову, словно освобождаясь от петли, расстегнул верхнюю пуговицу на рубашке, плюхнулся на диван и похлопал рукой рядом с собой.
– Садись, что стоишь, в ногах, как известно, правды нет.
Патриция опасливо косилась на диван, предпочитая оставаться на ногах, словно готовясь к бегству.
– Так, давай посмотрим, что ты тут накопала, – говорил шеф, не обращая больше на сотрудницу ни малейшего внимания, – о, слушай, а неплохо. Очень неплохо. Просто супер. Ты большая молодец, девочка, работа выполнена отлично.
Отложив папку, он открыл коньяк и плеснул в пузатый бокал, немного, на два пальца. Сделал глоток, отставил бокал и потер виски, словно прогоняя головную боль.
– Устал сегодня как собака, – пожаловался он, снова сделал глоток, отставил бокал и снова раскрыл принесенную ей папку. – Да садись ты, я еще раз прочитаю.
Шеф был немолодым, уважаемым, очень известным человеком, который не мог замыслить ничего дурного. Уставший в конце рабочего дня мужчина имел право на глоток коньяка. А она сама на тарталетку. Кажется, в них был креветочный салат, и Патриции хотелось его ужасно, до дрожи в ногах. В последний раз она ела больше двенадцати часов назад, поэтому села на краешек дивана и взяла с серебряного блюда аппетитно пахнущий кругляшок.
Шеф потянулся, взял бутылку шампанского, открыл ее. Мягко чпокнула пробка, шампанское интеллигентно зашипело, но не выстрелило, доказывая опытность выпускающего его на воздух рук. «Dom Perignon», – было написано на бутылке, и Патриции, доселе никогда не пробовавшей продукцию одного из самых известных в мире домов шампанских вин, ужасно захотелось ощутить на языке и небе веселые колкие пузырьки. Шеф наполнил и протянул ей бокал, который она с благодарностью взяла.
Принесенная ею папка, над содержимым которой она работала сегодня полдня, оказалась отброшенной в угол дивана, шеф тяжело дышал, словно ему внезапно стало нехорошо.
– Вам плохо? – спросила вежливая Патриция.
Позже, когда она вспоминала этот вечер, разворачивающийся перед ней словно в замедленной съемке, она всегда ужасалась этой своей наивности, практически тупизне, недопустимой для взрослой, состоявшейся в жизни женщины, но тогда, в задней комнате начальнического кабинета она действительно волновалась только за здоровье немолодого уже начальника, гадая, уместно ли будет предложить вызвать «Скорую помощь».
– Могло бы быть и лучше, – согласился он, – но ты можешь мне помочь.