– Мне все равно, кто как про меня думает. Для меня важно, чтобы ты не считала меня убийцей, ну, и еще полиция, разумеется. А до мнения всех остальных мне нет никакого дела.
– Мне бы хотелось, чтобы того, кто это сделал, нашли. Зло должно быть наказано, – тихо сказала Патриция. – Каким бы плохим человеком ни был Девятов, его жена и маленький ребенок точно ни в чем не виноваты. И Федор Игнатьевич тоже. Он был добрый и такой страшной смерти не заслуживал, – голос у нее задрожал.
Павел подошел ближе, потянул за руку, поднимая с дивана, взял ее за подбородок, повернул лицо к себе так, чтобы ее глаза находились на уровне его глаз.
– Все будет хорошо, Триш, – сказал он и мягко поцеловал Патрицию, едва коснувшись ее губ. – Я тебе обещаю.
Он снова поцеловал ее так же легонько, словно проверяя, отодвинется она или нет. У Патриции и в мыслях не было противиться поцелую, который, кажется, сейчас был не для отвода глаз, как в предыдущие два раза, а самым настоящим, робким и просящим, как и положено быть первому поцелую.
С того момента, как она дала отпор насильнику, она ни с кем не целовалась. Она вообще не очень часто целовалась в прошлой жизни. Сначала училась, потом работала, потом потеряла родителей, потом как-то быстро, наспех вышла замуж, потом снова работала, делая карьеру, а потом упала в пучину раскаяния за то, что совершила. И со дна той пучины искренне полагала, что не достойна ни любви, ни новых отношений. Хотя, собственно говоря, почему?
Со всей решимостью, на которую она была способна, Патриция ответила на поцелуй, который, получив одобрение, стал более настойчивым, смелым, требовательным. Целоваться, стоя в полутемной гостиной, когда весь остальной дом уже спал, было упоительно и сладко, а еще нервы щекотало предчувствие того, что должно произойти дальше. Павел вдруг подхватил ее на руки, зашагал к лестнице, словно и не держал на руках пятьдесят пять килограммов живого веса.
– Ты куда? – шепнула она ему на ухо, чтобы не перебудить остальных. Ей не хотелось, чтобы у ее внезапного счастья были свидетели. – Ты сказала, что не можешь подняться по ступенькам, так что я тебя отнесу, – так же тихо ответил он, – я обещаю, Триш, что остановлюсь в тот же момент, как ты меня об этом попросишь. Мне остановиться?
– Не надо.
Ее разрешение словно придало ему сил, по крайней мере, второй пролет, отделяющий их от комнаты Патриции, Павел пролетел на одном вдохе. Мягко стукнула, закрываясь, дверь за его спиной, словно окончательно разделяя мир на две половины – ДО и ПОСЛЕ. Павел бережно положил свою драгоценную ношу на кровать, потянул за носки, чтобы снять их с ног. Посмотрел вопросительно, продолжать ли. Патриция молчала и улыбалась.
Остальная одежда с них обоих исчезла как-то незаметно. В комнате было тепло, все системы дома, потерявшего хозяев, работали без перебоев, бывает же такая несправедливость. Впрочем, думать про это не хотелось, да и про все остальное тоже. В голове вообще не осталось мыслей, только бешеные фейерверки взрывались в ней, салютуя в честь жизни, которая, как думала Патриция, давно кончилась, а она, оказывается, продолжалась.
– Мне остановиться? – снова спросил Павел. – Скажи сейчас, потому что позже я уже не смогу.
Она отчаянно замотала головой, потому что, пожалуй, умерла бы в тот самый момент, как он бы остановился. Ее тело было живым, податливым, отзывчивым, и это казалось огромным счастьем, потому что Патриция совсем недавно была уверена, что случившееся с ней преступление, случайно оставившее ее в живых, уж совершенно точно убило тело и все его желания. Оказывается, и на пепелище может снова прорасти трава, особенно если поручить дело умелому и опытному садовнику.
В том, что Павел умелый и опытный, можно было не сомневаться. Его пальцам позавидовал бы любой пианист, губам – любой флейтист, казалось, он способен вызывать музыку из всего, к чему прикасался. В какой-то момент Патриция вдруг с ужасом поняла, что сейчас закричит и перебудит весь дом, но он ловко запечатал ей губы поцелуем, вдохнул ее крик, словно приняв на себя ответственность за эту женщину и за все, что будет происходить с ней в дальнейшем. Отныне и навсегда.
После всего они лежали на кровати, тяжело дыша, словно два выброшенных на землю кита. Впервые в жизни Патриция почему-то совсем не стеснялась своей наготы. Собственное тело не казалось ей грязным, наоборот, было восхитительным. Кажется, она красива. Понимание этого факта жило в ней раньше, а потом пропало под ударами обстоятельств и вот сейчас неожиданно вернулось, даря странное чувство блаженства. Приятно чувствовать себя красивой. И желанной. И…
Додумать, какой еще ей хочется себя чувствовать, Патриция не успела, потому что услышала странное шебуршанье под дверью. Кто-то даже не стучал, а царапался ей в дверь, стараясь сделать все, чтобы, кроме Патриции, его никто не услышал.
– Ты кого-то ждешь? – одними губами спросил Павел, явно напрягшись.
Она отрицательно покачала головой. В два прыжка Павел преодолел отделяющее его от двери расстояние, повернул защелку и рывком распахнул дверь, нимало не стесняясь своей наготы. Патриция судорожно натянула на себя одеяло.
– Ой, – стоящая на пороге Кайди отшатнулась, но тут же взяла себя в руки и шагнула в комнату, прикрыв за собой дверь, – простите, что отвлекаю, но мне очень надо с вами поговорить.
– С нами? – Павел быстро одевался, чтобы не смущать прекрасных дам, каждая из которых старательно делала вид, что вовсе не смущается.
– Ну да, с вами обоими. Я, конечно, не знала, что застану тебя здесь, просто думала начать с разговора с Патрицией, но так даже лучше. Вы оба наблюдательны и умны, я уверена, что вы оба знаете достаточно для того, чтобы изобличить убийцу. И вы мне поможете это сделать.
– Но мы понятия не имеем, кто это, – прошептала Патриция. Кайди говорила тихо, практически не размыкая губ, видимо, боялась, что противник может их подслушать, хотя звукоизоляция в гостевом доме и была сделала на совесть. На всякий случай Патриция решила последовать ее примеру: – Мы с Павлом всю голову сломали, но так и не поняли, кто срезал снежный пласт и задушил Федора Игнатьевича.
– Конечно, вы не знаете, – в голосе Кайди послышалось легкое превосходство. – А вот я знаю. Вот только пока не поняла, как это доказать. И очень надеюсь, что вы мне поможете.
– Знаешь? – воскликнула Патриция довольно громко, но тут же прикусила язык и снова перешла на шепот. – Но что помогло тебе догадаться?
– Перчатки, – сказала Кайди и улыбнулась. – Найденный вами скрепер и перчатки. Они все объясняют.
* * *
Ей было совершенно понятно, что один из гостей турбазы лгал. Если бы все говорили правду, то в морге сейчас не лежали бы три тела. Конечно, версия каждого, объяснения их поступков, причины которых крылись в далеком прошлом, были очень убедительны, и все-таки одна из них была основана на лжи, а значит, Кайди была уверена, что рано или поздно вычислит, какая именно.
Жизненный и профессиональный опыт подсказывал, что преступник всегда прокалывается в мелочах. Не так-то просто убить, даже если ты в эти минуты чувствуешь и ведешь себя как животное. Впрочем, даже животное оставляет следы, и задача опытного охотника вовремя их обнаружить и прочитать. Следователь Кайди Ратсепп была опытным охотником.
Найденный Павлом Леоновым скрепер все объяснял и в то же время запутывал. Скорее всего, скрепером действительно подрезали снег на склоне, вызвав сход лавины. Для опытного горнолыжника сделать это было не то чтобы совсем просто, но все-таки возможно, особенно если хотя бы чуть-чуть разбираться в физике. Опытными горнолыжниками не были Карина и Патриция, а вот Аркадий Крылов, наоборот, лишь притворялся неумехой, и это было подозрительно.
О том, что скрепер есть на базе, мог догадаться все тот же человек, не впервые гостящий на склоне, а найти, где именно он хранится, можно было в ту же первую ночь, когда преступник пошел на разведку. Леонов был прав, высказав предположение, что убийце Девятовых не было нужды возвращать гигантскую лопату на место. Он сделал это только затем, чтобы иметь возможность вернуться к сараю. Зачем? Да потому что он там что-то забыл или потерял.
К этому выводу Кайди пришла независимо от Павла и Патриции, теперь оставалось только понять, за чем именно вернулся преступник. Предложение Карины проверить, что именно пропало, играло Кайди на руку. Вот только, скорее всего, возвращая скрепер, убийца успел забрать оброненную вещь. И именно за этим занятием и застал его Федор Бабушкин. Конечно, убийца наверняка объяснил, что он тут делает, и в первую минуту старик, скорее всего, ему поверил. Он даже начал чистить дорожку возвращенным скрепером, но потом все-таки догадался, что дело нечисто, и отправился в дом, чтобы обо всем рассказать. Преступник его то ли встретил, то ли поджидал, и за свою догадливость старик поплатился жизнью.
Как Кайди и подозревала, вещи всех гостей оказались на месте. Не хватало только баффа Патриции – орудия второго убийства, оставшегося на теле жертвы. Сначала Кайди расстроилась, потому что ее правота не позволяла приблизиться к раскрытию преступления ни на шаг. Но позже, уже вернувшись к себе в номер и уложив спать изрядно уставшего за день сэра Ланселота, вдруг поняла, что царапает ее голову изнутри.
В том-то и дело, что ВСЕ вещи гостей были на своих местах в прихожей, но одной из них там быть не могло. Перчаток. Горнолыжных перчаток, которые, по его словам, где-то потерял Эдик. Да, именно так и было. Когда Кайди с Патрицией в очередной раз принесли к месту завала термосы с чаем и бутерброды, последняя обратила внимание на то, что Эдик орудует лопатой голыми руками. Перчаток на нем не было, и в ответ на замечание, что можно обморозить руки, мужчина сказал, что где-то обронил свои горнолыжные перчатки. Да, точно, Айгар тогда еще одолжил ему свои.
Однако после ужина его перчатки оказались на месте, он еще передал их Сергею, чтобы положить вместе с его вещами. От того, что ей вспомнилось все так ясно, Кайди испытала знакомый холодок вдоль позвоночника, который всегда являлся признаком тог