— Не расстаешься с оружием даже в княжеских покоях, мальчик? — как всегда князя забавляло трепетное отношение сына к своим мечам.
— Разумеется. Ты же помнишь, как я не люблю оставлять хотя бы один из них. Всегда быть при оружии учил дед.
— Да, конечно, но это смешно. Твой дед был старый параноик. Что тебе может грозить дома, в моих комнатах? — Густавий, так же как и сын рассматривал собеседника после долгой разлуки. Глаза его смеялись. Он отдыхал перед серьезным разговором за ничего не значащей беседой.
— Мечи часть меня, отец, ты же знаешь. В знак уважения к тебе, я оставляю один из них у входа…
— И ходишь по дворцу, гремя железом и пугая моих придворных угрюмым видом, — рассмеялся князь, обрывая фразу Касса. — Ладно. Рассказывай, как там на севере?
— Вот, — Кассий достал ворох свитков и бросил на стол, — Это передал мой человек от нашего посла в Коэнрие. А это, — еще несколько свитков упало сверху, — передал для тебя приор Силений. Хранитель прислал ему вести. Мне дозволено рассказать…
Они проговорили около двух часов, обсуждая международную политику и свежие новости с севера. Под конец Князь спросил:
— Касс, ты видел ее?
— Отец, это смешно, тебе сорок шесть лет, ты говоришь про долг, но тебя заботит, как выглядит девчонка, которая даже мне, почти в дочери годится. Женись на ней, раз должен и покончим с этим конфликтом. Но не пускай ее дальше постели — я говорю от Круга. Чародеи поддерживают правящую династию, это не мои слова. Ты знаешь, была бы моя воля, я бы ее и во дворец не пустил!
— Мальчишка! — князь резко встал из кресла и стал раздраженно ходить по кабинету. — Моя жизнь и судьба, не твоя забота! И не вашего Круга. Я спрашиваю — ты видел ее? Я не одуревший от любви к молоденькой девочке старый пень, я хочу знать. Какая она? О чем думает? Чем живет? Достойна ли быть княгиней Эдельвии? — и, резко остановившись напротив пытающегося встать Кассия, взмахом руки повелел ему оставаться на месте, — Что говорит твое предвиденье? Она родит мне наследника?
Касс, проиграв поединок взглядов, опустил голову и нехотя ответил:
— Предвиденье остается тем же, что и двенадцать лет назад. Это другая девушка, но она принцесса Коэнрия. Брак с коэнрийской принцессой сулит тебе несчастье и гибель. Тебе, но не династии. Да, она родит тебе наследника.
— Хорошо, — мрачный взгляд князя посветлел, и на губах появилась улыбка. — Это главное. Марсия умерла родами вместе с младенцем. Элевия родила девочку, но обеих унесла эпидемия. Я до сих пор скорблю о моей дочери, ей было бы уже двенадцать лет. Ты не можешь быть моим преемником как бастард и как чародей. Я уже отчаялся, сын. Пусть хоть эта жена родит мне наследника, а вы с Тиберием позаботитесь о том, чтоб он был достойным продолжателем династии, если вдруг меня не станет. А еще она принесет долгожданный мир и согласие между нашими странами. Я уже почти люблю ее, Касс. Расскажи мне о ней. Ты видел ее?
— Да. Я видел ее, но она не видела меня, — Кассий осторожно подбирал слова, борясь со своими чувствами. — Она серьезная, умная. Не сияющая красавица, но вполне миленькая. Худенькая и невысокая. Мой человек, что приглядывает за ней, чтоб и эта не пропала бесследно, говорит, что не по годам рассудительна. Послушная и любящая дочь. Знает о своем предназначении чуть не с колыбели и согласна быть залогом мира между двумя странами. Добра и кротка нравом. Светлая Дева, просто созданье небесное получается! Не женись на ней, отец! На свете много других девушек, даже других принцесс, что принесут тебе наследника не лишая тебя жизни!
— Но не принесут мира с Коэнрием. Все решено, сын, отказ от свадьбы обесчестит меня. Слишком давно и долго все этого ждут. Не печалься, судьба умеет шутить и давать двусмысленные пророчества. Может не все так определенно, и вы как-то не так толкуете предсказание.
— Круг поручил так же передать тебе, что в предсказании есть одна неясность — если ты не впустишь ее в свое сердце, не будешь доверять ей, то, возможно, гибели удастся избежать, но рассчитывать на это неверно и очень маловероятно. Отец, — с болью в голосе продолжал Кассий. — Будь осторожен. Я не хочу потерять тебя. И государству ты нужен. Ни Тиберий, ни я не справимся с таким бременем. Даже вместе. А учитывая его отношение ко мне…
— Глупости, — пренебрежительно отмахнулся князь, — я еще не умираю, а даже если что и случится — страна переживет, не такое переживала. Справитесь. Иди, отдыхай, я пока изучу бумаги, утром поговорим. Я так понимаю, что ты опять ненадолго?
— Да, послезавтра крайний срок. Я должен ехать на границу с Руазием. Завтра вечером сбор Круга, а потом Силений хочет меня видеть.
— Ну, вот и славно. Иди, мне есть над чем подумать.
В ненастную ноябрьскую ночь, когда за окном то и дело раздавались раскаты грома и сверкали молнии, а дождь лил, словно из ведра, у баронессы фон Кегнестель начались схватки. Роженица была двадцати лет отроду, неопытна, поскольку это были ее первые роды. Во всех залах, комнатах и переходах огромного особняка горели свечи, прислуга в суматохе сбивалась с ног, юная баронесса охала и время от времени истошно кричала, повитуха причитала, призывая на помощь Светлую Богиню, а барон фон Кегнестель нервно ходил по длинному коридору, заложив руки за спину, в ожидании рождения наследника. К двум часам ночи в семье фон Кегнестель появилась крошечная девочка. Баронесса была так измучена тяжелыми родами, что едва прижав к груди младенца, уснула. Барон с легким разочарованием взглянул на дочку и удалился в свои покои. А крошку передали кормилице, молодой статной башангке, которая двумя днями раньше тоже родила девочку. Постепенно огни в особняке погасли, все разбрелись по своим комнатам, и поместье семьи фон Кегнестель погрузилось в сладкий сон.
Не спала только кормилица. Едва взяв девочку на руки, она почувствовала насколько слаба и болезненна новорожденная, но промолчала. Женщина прикладывала малышку к груди, надеясь, что молоко придаст ребенку сил, но безуспешно. Девочка слабела на глазах, ее дыхание затруднилось, и вскоре кормилица с ужасом поняла, что душа новорожденной отлетела к Светлой Богине. Башангка сама похолодела от страха, когда представила, что ее ждет утром. Злые языки непременно напомнят ей о ее иноземном происхождении, возможно даже обвинят в убийстве малютки. Конечно, баронесса всегда была добра к ней, но и она, как мать, наверняка не простит, что не уберегла ее долгожданного первенца.
Кормилица заметалась по комнате с ребенком на руках, как загнанный в клетку зверь, не зная, что делать и как быть. Внезапно остановилась и посмотрела на стоящую в углу комнаты люльку, в которой сладким сном спала ее собственная дочка — розовощекий и пышущий здоровьем младенец. Как в тумане, башангка перепеленала двух малышек, невольно навсегда поменяв судьбу собственной дочери. Утром подмены не заметили — ночью родители как следует не рассмотрели дочку, девочки обе были темноглазы, а в остальном все новорожденные очень похожи между собой. Баронесса была очень опечалена смертью ребенка кормилицы, и, при этом, про себя благодарила Светлую Деву за то, что такая ужасная участь не постигла ее собственную малышку. Все замечали как по-матерински ласкова кормилица с маленькой баронессой, и печально качали головами, полагая, что башангка таким образом отдает малютке свою нерастраченную материнскую любовь. Никто и не подозревал, какую тайну хранит эта молчаливая темноволосая женщина и какой страшный грех она взяла на свою душу.
Годы летели, юная баронесса взрослела, но совершенно не радовала своих родителей, была избалована и непослушна. К кормилице она относилась более тепло, чем к собственной матери, однако и та порой не могла совладать с несносным характером девочки. Когда Жардинии исполнилось тринадцать, а баронесса фон Кегнестель после нескольких неудачных попыток наконец-то подарила мужу наследника, непослушную старшую дочь под присмотром кормилицы отправили в загородное семейное именье, принадлежавшее матери барона Кегнестель. Ходили слухи, что девочка не родная дочь барона, что баронесса, по-видимому, зачала малышку в грехе с каким-нибудь иноземным любовником, иначе как объяснить такую яркую, но абсолютно чуждую роду фон Кенгнестель внешность юной леди. К счастью кормилицы, слухов о подмене ребенка не было и в помине, сплетникам в свете более нравилось смаковать истории о неверных женах и мужьях. Старая и подслеповатая вдова фон Кегнестель, в отличие от родителей девочки, внучку полюбила всей душой, и та ответила ей тем же. Вечерами Жардиния играла в каминном зале на клавесине, иногда пела, и голос ее звенел как хрустальные колокольчики. Вдова слушала внучку с умилением, устроившись в кресле-качалке поближе к огню, а кормилица обычно рукодельничала, расположившись за столом вблизи окна. Бабушка учила юную баронессу правильно одеваться, правильно говорить и держаться в обществе, наняла для нее учителей, которые обучали девочку танцам, пению, рисованию, стихосложению. Кормилица же рассказывала Жардинии удивительные истории про дальние страны и города, а в особенности про Башанг, его людей, образ жизни, обычаи и традиции, сильно отличающиеся от того, что привычно было видеть в Руазии. Как цветок, получивший долгожданную воду, так и юная баронесса благодаря вниманию и любви этих двух одиноких женщин, росла и расцветала на глазах. Когда в день своего шестнадцатилетия она вышла к гостям в подаренном бабушкой пурпурном платье из парчи, рубиновом колье, удачно оттеняющем оливкового цвета кожу, с высоко подколотыми темно-каштановыми волосами, украшенными живой алой розой, присутствующие ахнули, кто от дерзости наряда юной леди, кто от яркой внешности повзрослевшей баронессы. Жардиния расцвела, подобно прекрасному цветку, из взбалмошной угловатой девочки выросла умная грациозная девушка. Одно было плохо — юная баронесса, хотя и становилась с годами спокойней и рассудительней, по-прежнему тепло относилась к бабушке и кормилице, но по отношению ко всем остальным была надменна и высокомерна. Старая мадам фон Кегнестель, ослепленная любовью к внучке, старалась не замечать ее эгоистичности и гордыни, а кормилица лишний раз боялась сделать девочке замечание, чтобы не разрушить их доверительные отношения.