— Да, точка. Мой мужчина так на меня действует.
— Твой мужчина хочет подействовать на тебя по-другому, — шепчет он, прижимаясь своим пахом к моему бедру и нежно захватывая мой рот.
— Прошу, позволь мне тебя накормить.
Он отстраняется, чуть надувшись.
— Ладно, еда сейчас, любовь потом.
Еще одно подчинение? Это, безусловно, прогресс. Обычно ничто не мешает ему овладеть мной, где и как ему заблагорассудится.
— Как твоя рука?
Он бросает взгляд на кулак, сжимающий край полотенца.
— Неплохо. Я был хорошим мальчиком и приложил к ней лед.
— Храбрый мальчик!
Он ухмыляется и тыкается носом в мой нос, потом целует меня в лоб.
— Пойдем, тебе нужно переодеться в сухое. — Он собирается снять меня с туалетного столика, но я отталкиваю его.
— Эй. — Он хмуро смотрит на меня.
— Твоя рука. Она никогда не заживет, если ты будешь повсюду меня таскать.
Спрыгнув на пол, сбрасываю промокшие балетки, расстегиваю молнию сбоку платья и стягиваю его через голову. И тут меня перекидывают через плечо и выносят из ванной.
— Мне нравится таскать тебя, — заявляет он, опрокидывая меня на середину кровати. — Где твои вещи?
— В комнате для гостей, — говорю, приходя в себя после приземления на кровать.
Он демонстративно громко ворчит, показывая свое отвращение, после чего выходит из комнаты и через несколько мгновений возвращается со всеми моими вещами, распределив их между здоровой рукой, подмышками и ртом. Он бросает все это на кровать.
— Вот.
Я лезу в сумку и достаю чистые трусики и свою огромную черную толстовку, но удобные хлопчатобумажные трусики вскоре вырывают у меня из рук. Я хмурюсь, наблюдая, как он роется в сумке и вытаскивает кружевные.
Он протягивает их мне.
— Всегда в кружевах.
Он одобрительно кивает на свое требование, и я, не колеблясь и не жалуясь, надеваю кружевные трусики, а затем слишком большую толстовку. Наблюдаю, как Джесси, сбросив мокрые шорты, меняет их на трикотажные голубого цвета. Когда он тянется вверх, его четко очерченные мышцы на спине и руках перекатываются. Усевшись на кровать, любуюсь зрелищем, пока он снова не поднимает меня и несет на кухню.
Первым делом выключаю музыку, от нее меня слегка передергивает, потом встаю перед холодильником и осматриваю полки.
— Что хочешь? — Может, пару яиц, ему, вероятно, нужен белок.
— Все равно, то же, что и ты.
Подойдя сзади, он прижимается губами к моей шее и тянется через меня за банкой с арахисовым маслом.
— Поставь обратно!
Пытаюсь схватить банку, но он уклоняется и поспешно отступает к барному стулу. Удерживая банку под мышкой, отвинчивает крышку и окунает туда палец, зачерпывая порцию. Он ухмыляется мне, засовывает палец в рот и, сложив губы буквой «О», вытаскивает его.
— Ты как ребенок.
Остановив свой выбор на курином филе, вытаскиваю его из холодильника. Я сыта, но мне придется съесть немного, если так он поесть со мной.
— Я ребенок, потому что люблю арахисовое масло? — спрашивает он с пальцем во рту.
— Нет, ты ребенок потому, как ешь арахисовое масло. Никто старше десяти не должен лазить пальцами в банки, но, хоть меня и держат в неведении относительно твоего возраста, полагаю, тебе все же больше десяти.
Обжигаю его полным отвращения взглядом, нахожу фольгу и заворачиваю цыпленка в пармскую ветчину, а затем раскладываю на противне.
— Не суди, пока не попробуешь. Вот. — Он тянется пальцем в арахисовом масле через кухонный островок и тот оказывается у меня перед носом. Я морщусь. Терпеть не могу арахисовое масло.
— Я пас, — говорю, ставя курицу в духовку. Он пожимает плечами и облизывает палец.
Достаю из холодильника сладкий горошек и молодую картошку и загружаю их во встроенную пароварку, повернув несколько тумблеров, запускаю процесс готовки.
Усевшись на столешницу, с легкой улыбкой наблюдаю за ним.
— Нравится?
Он замирает с пальцем в банке и смотрит на меня.
— Я могу объедаться этим до тошноты. — Он зачерпывает очередную порцию.
— Тебя уже тошнило?
— Нет, пока нет.
— Ты не хочешь остановиться сейчас и оставить место для хорошо сбалансированной еды, которую я тебе готовлю?
Я борюсь с улыбкой. Он — нет. Ухмыляясь, он медленно завинчивает крышку.
— Детка, ты что, пилишь меня?
— Нет, я задаю тебе вопрос, — поправляю его. Я не хочу быть из тех, кто пилит.
Он начинает кусать губу, внимательно наблюдая за мной, его глаза сверкают. Дрожу с головы до ног. Я знаю этот взгляд.
— Мне нравится твоя толстовка, — тихо говорит он, пробегая глазами по моим голым ногам. Она слишком велика и прикрывает зад. Вряд ли это сексуально. — Люблю, когда на тебе черное, — добавляет он.
— Да?
— Да, — спокойно отвечает он.
Он снова меня отвлекает. Мне нужно как следует его накормить, и мы должны обсудить тот факт, что завтра понедельник, и мне нужно отправляться домой и на работу. После его хитрого трюка с внесением на банковский счет «Рококо Юнион» нелепо завышенного аванса, я беспокоюсь, что он будет настаивать на своей необоснованной просьбе, чтобы я ежедневно работала в «Поместье».
— Завтра понедельник, — говорю категорично. Не знаю, почему выбрала именно этот тон. Категоричность в противоположность чему?
— И? — Он складывает руки на груди.
Что я могу сказать? Не будет ли слишком много просить его быть разумным в отношении моего требования вести дела с другими клиентами? Он открыто признался, что не любит делить меня ни в социальном, ни в профессиональном плане.
Барабаню пальцами по столешнице.
— И, ничего, просто хотела узнать, какие у тебя планы.
Замечаю на его заросшем щетиной лице мимолетный проблеск паники, и мгновенно волнуюсь о надвигающихся завтра страданиях.
— А какие планы у тебя? — спрашивает он.
Смотрю на него, как на тупоголового.
— Работа, — отвечаю, наблюдая, как он терзает нижнюю губу, и чертовы шестеренки снова начинают вращаться. Он ни за что не убедит меня не работать. — Даже и не думай. У меня важные встречи, — предупреждаю, прежде чем он успевает выдать то, о чем, как я знаю, он думает.
— Всего один день? — Он игриво дуется, но я знаю, он смертельно серьезен. Готовлюсь к обратному отсчету или вразумляющему траху.
— Нет, должно быть, и у тебя много дел в «Поместье», — утверждаю решительно. Он ведь владеет бизнесом, и целую рабочую неделю провалялся в отключке. Нельзя ожидать, что Джон будет руководить всем вечно.
— Полагаю, да, — ворчит он.
Я мысленно аплодирую. Ни обратного отсчета? Ни вразумляющего траха? Мы и вправду продвигаемся вперед.
— О, Клайв сказал, что не так давно сюда приходила женщина. — Совсем забыла.
— Да? — Он выглядит удивленным.
— Он сказал, что она пыталась подняться в пентхаус. Она не назвала своего имени, а, когда Клайв попытался тебе дозвониться, ты не ответил. Блондинка. Средних лет. Волнистые волосы. — Я наблюдаю за его реакцией, но он только хмурится.
— Я поговорю с ним. Моя сбалансированная еда готова?
И все? Он поговорит с Клайвом? Я хочу знать, кто она.
— Кто она? — спрашиваю небрежно, спускаясь со стойки, чтобы проверить пароварку.
— Понятия не имею. — Он поднимается со стула и достает из ящика столовые приборы.
Он избегает ответа?
— Ты, правда, не имеешь ни малейшего представления? — спрашиваю с сомнением, вынимая курицу из духовки и раскладывая ее на тарелки.
— Ава. Я, правда, не имею понятия, но уверяю тебя, я поговорю с Клайвом и посмотрю, смогу ли я узнать, кто она. А теперь накорми своего мужчину. — Он снова садится, держа наготове нож и вилку. Если он стукнет ими по столу, я надену тарелку ему на голову.
Подаю еду, презентуя свой первый приготовленный ему обед. Ненавижу готовить.
Он тут же набрасывается на еду.
— Вкуснятина, — бормочет он с полным ртом. — Как прошел день с братом?
Был бы лучше, если бы не его срыв, прервавший меня.
— Нормально, — отвечаю, садясь рядом.
— Просто «нормально»? Еда, правда, хороша.
Приятно видеть, как он ест что-то, кроме арахисового масла. Он будто снова стал другим человеком — таким самонадеянным и самоуверенным, но в следующее мгновение он может развалиться на части. Неужели я действительно так сильно на него влияю?
— Мы отлично провели день. Побывали у мадам Тюссо и поужинали в нашем любимом китайском ресторанчике. А цыпленок и вправду хорош. Не могу поверить, что так много ем.
— Тюссо?
— Да, это наша фишка. — Я пожимаю плечами.
— Приятно иметь фишку. — Он говорит искренне. — Вы уже все съела?
Он смотрит на мою тарелку, и я краснею.
— Ты ешь за двоих? — спрашивает он, глядя на меня. Я чуть не давлюсь картошкой.
— Нет! — восклицаю, отчего изо рта вылетают кусочки пищи. Я уже говорила ему, что здесь никаких шансов. Хотелось бы мне, чтобы он перестал волноваться. — Перестань беспокоиться, — ворчу, возвращаясь к ужину.
Он продолжает есть, время от времени издавая одобрительные звуки. Я бы подумала, что он прикалывается, но я ела сама — это вкусно.
Как только мы заканчиваем, я загружаю посуду в посудомоечную машину, и мои мысли начинают блуждать. То, как он отмахивается от таинственной посетительницы, гложет меня изнутри. Он говорит расплывчато, и это меня беспокоит.
Я поворачиваюсь, чтобы бросить ему вызов, и врезаюсь прямо в его твердую обнаженную грудь.
— Ох!
Он нависает надо мной, тяжело дыша, и мой взгляд останавливается на его огромной эрекции, выпирающей из-под трикотажных шорт.
— Сними толстовку, — требует он низким хриплым голосом.
Я смотрю в его зеленые глаза и мудро замечаю, что он не в настроении, чтобы я страдала херней. Хочу обратить его внимание на то, что мне не нравится его уклонение от моего расспроса, но знаю, сейчас это ни к чему не приведет. Кроме того, я очень рада, что мой властный мужчина вернулся.
Прошло слишком много време