— Не уверен, что знаешь. — Его глаза горят, лицо серьезно.
Откуда это взялось?
— Ты говорил мне об этом достаточно, естественно, я знаю. — Пытаюсь высвободить запястья, чтобы взять в ладони его лицо, но он не пускает.
— Слов всегда будет не достаточно, Ава, — он очень серьезен.
— Поэтому ты испытываешь меня своими вызовами? — спрашиваю, стараясь его развеселить. Мне не нравится, каким подавленным он выглядит. Хочу, чтобы он не беспокоился о том, что я от него уйду, ставил под сомнение мою любовь или задавался вопросом, знаю ли я, как сильно он меня любит. Все это давно в прошлом.
— Все это я делаю потому, что безумно тебя люблю. Я никогда не испытывал подобного раньше, никогда. — Он смотрит на меня почти сердито, будто злится из-за своих чувств ко мне. — При одной мысли, что я тебя потеряю, у меня мутнеет рассудок. Я становлюсь полным безумцем. Поверь мне, я все понимаю, — он целует меня в губы. — Я свожу тебя с ума, не так ли?
О, боже милостивый! Признает ли он, что бросает мне вызов?
— Ты очень вызывающий, но ты мой вызывающий мужчина, и я люблю тебя, так что, ты стоишь того, чтобы огорчаться.
— Ты сама довольно вызывающая, леди, — сухо говорит он.
У меня глаза вылезают из орбит.
— Я? — Этот мужчина — чертов псих!
— Но я все равно люблю тебя, и ты очень-очень стоишь головной боли.
Мне хочется… ну, бросить ему вызов. Лишь дав мне желаемое, — признание, — он уничтожил его своими обвинениями.
Я? Вызывающая?
Я собираюсь изложить свои мысли, но он затыкает меня своими пухлыми губами, и я мгновенно отвлекаюсь. Он знает, что делает. Расслабив зудящий от непроизнесенных слов язык, погружаюсь в медленный ритм упоительного поцелуя, мои руки все еще зажаты над головой. Его рот — самая удивительная вещь в мире.
Он чмокает меня в губы.
— Я понял, что ты — та самая, как только тебя увидел.
— Та самая? — Я заинтригована. Его упорство и настойчивость в том, что я принадлежу ему в начале наших отношений, всегда сбивали меня с толку.
Он тычется носом мне в ухо.
— Та, кто вернет меня к жизни, — заявляет он тем деловитым тоном, который в основном означает, что он говорит что-то, что понятно только ему. А он был мертв?
— Как ты узнал? — Он разговаривает. Нужно вытянуть из него как можно больше.
Джесси смотрит мне прямо в глаза. Они переполнены смыслом.
— Мое сердце снова начало биться, — шепчет он.
К горлу подскакивает комок, я поднимаю глаза, совершенно ошеломленная его признанием. Это очень серьезно, и я в абсолютном шоке. Не знаю, что сказать. Этот сногсшибательный мужчина смотрит на меня, словно я — единственная на всем белом свете.
Я дергаю запястьями, пока он их не отпускает, и обнимаю его, ногами обвиваясь вокруг его талии, держась за него, словно он — единственный на всем белом свете.
Для меня он таким и является.
Я не знаю всех причин его заявления, но сила этих слов действительно говорит обо всем. Он не может без меня жить. Что же, и я не могу жить без него. Этот мужчина — мой мир.
Он лежит на мне неподвижно и позволяет сжимать его, пока в мышцах не появляется боль.
— Могу я тебя покормить? — спрашиваю, когда мышцы бедер начинают протестующе вопить. Он поднимает меня с кровати, все еще обернутую вокруг его тела, и несет из спальни вниз. — Я забуду, как пользоваться ногами, — говорю, когда он спускается по лестнице и направляется на кухню.
— Тогда я буду носить тебя повсюду.
— Тебе бы это понравилось, не так ли? — Для него это был бы прекрасный предлог, чтобы прижимать меня к себе.
— Я бы с удовольствием. — Он ухмыляется и усаживает меня на холодный мрамор, дрожь, пробегающая по пятой точке, напоминает, что мы оба абсолютно голые. Я восхищаюсь его идеальной задницей, когда он подходит к холодильнику и набирает продукты для завтрака и банку арахисового масла.
Я соскальзываю с островка.
— Предполагалось, что я готовлю завтрак тебе. — Отталкиваю его с дороги. — Садись, — приказываю самым требовательным тоном. Он ухмыляется и хватает банку с арахисовым маслом, прежде чем ущипнуть меня за сосок и направиться к стулу. — Что хочешь? — спрашиваю, засовывая хлеб в тостер. Повернувшись, вижу, как он ныряет пальцем в только что открытую банку.
— Яичницу-глазунью. — говорит он с пальцем во рту, явно пытаясь подавить усмешку.
Я оглядываю свое обнаженное тело. Наверное, стоит одеться, раз он хочет, чтобы я поджарила ему яичницу. Вновь переведя взгляд на него, вижу, что он проиграл битву и улыбается, — лицо радостное.
— Если ты готовишь мне, то я готовлю тебе. — Провожу глазами по его обнаженной груди и поднимаю брови.
Он вытаскивает палец изо рта.
— Дикарь.
Наши головы поворачиваются в сторону кухонной арки, откуда раздается звук открывшейся входной двери. Перевожу широко распахнутые глаза обратно на Джесси, у которого палец завис в воздухе на пути ко рту. В его взгляде также читается: «кто там, нахрен»?
Вскочив, он сбивает банку с арахисовым маслом с островка, и та падает на пол. Она разбивается, стекло разлетается в разные стороны. Теперь я в панике.
— Черт возьми! — Он смотрит на меня широко раскрытыми глазами. — Это Кэти!
О боже, помоги мне!
Прошлым вечером я чуть не оторвала ей голову, а теперь собираюсь вогнать в краску! И в довершение всего, ее подгоревшая лазанья во всей своей красе лежит рядом. Она возненавидит меня. Из кухни нет иного выхода, кроме как, пройти мимо источника наших бедствий. Я смотрю на Джесси. Он застыл на месте, терзаемый теми же мыслями, что и я. Кэти, вероятно, не будет возражать против того, чтобы одним глазком урвать кусочек его плоти. Я улыбаюсь, но затем возвращаюсь к здесь и сейчас. Заканчиваю пялиться на четко очерченные линии тела своего мужчины и токаю его через всю кухню.
— Черт! — Укол боли пронзает ступню. — Ай-ай-ай! — Продолжаю бежать, не обращая внимания на боль.
Джесси не отстает от меня, неудержимо смеясь, пока мы устремляемся вверх по лестнице.
— Язык! — бормочет он и шлепает меня по заднице.
— Боже милостивый! — слышу пораженный голос, когда мы достигаем вершины. О, как, должно быть, мы выглядим? Я со всех ног бегу в спальню и ныряю под одеяло. Я подавлена. Больше никогда не смогу посмотреть ей в глаза.
Чувствую, как на кровать приземляется Джесси.
— Ты где? — Он пробирается сквозь одеяло, пока не находит меня, уткнувшуюся головой в подушку. — Вот ты где. — Он переворачивает меня и зарывается лицом мне в грудь. — Ты расстроила консьержа, а теперь очень расстроила мою экономку.
— Не надо! — В полном отчаянии закрываю лицо руками.
Он смеется.
— Дай взгляну на ногу. — Он садится на пятки и сжимает рукой мою ступню.
— Больно, — жалуюсь я, чувствуя, как кончик пальца легко скользит по моей пятке.
— Детка, у тебя застрял осколок. — Он целует меня в пятку и вскакивает с кровати. — Пинцет?
Я убираю одну руку с лица и указываю на ванную.
— В косметичке, — ворчу я. Не могу поверить, что только что мелькала голым задом перед экономкой Джесси. Это ужасно — унизительно. Мне нужен халат.
Чувствую, как кровать снова прогибается под весом Джесси, и он сжимает мою ногу.
— Лежи спокойно, — мягко инструктирует он.
Задерживаю дыхание и закрываю ладонями пунцовое лицо, но все смущение мгновенно исчезает, когда я чувствую, как теплый, влажный язык скользит вверх по ступне, слизывая следы крови. Я вздрагиваю от этого прикосновения и убираю руки, чтобы посмотреть на него, немного сдвинувшись и напрягая бедра. Он понимающе улыбается, его глаза сверкают, потом он обхватывает губами осколок.
— Что ты делаешь?
— Достаю его, — говорит он мне в пятку. Сосет ее и отстраняется, чтобы взять пинцет, и приближается вплотную к ранке.
Я ухмыляюсь, наблюдая, как на его лбу появляется сосредоточенная морщинка.
— Вот так. — Он целует ступню и опускает ее. На самом деле, все прошло довольно безболезненно. — Чему ты ухмыляешься? — смотрит он на меня с удивлением.
— Твоя хмурая морщинка.
— У меня нет морщинки, — обижается он.
— Есть.
Он заползает на кровать и ложится на меня.
— Мисс О'Ши, хотите сказать, что у меня морщины?
Моя улыбка становится шире.
— Нет. Она появляется только тогда, когда ты концентрируешься или если обеспокоен.
— Да?
— Да.
— О… — Он хмурится. — А сейчас?
Я смеюсь, и он кусает меня за грудь, немного подминая под себя.
— Собирайся. — Он крепко меня целует. — Пойду посмотрю, не убежала ли Кэти с криком.
Мой смех стихает при напоминании о бедной экономке Джесси, которая только что лицезрела мой голый зад.
— Ладно.
— Увидимся внизу. — Он снова наклоняется и запечатлевает на моих губах долгий, плавящий сознание поцелуй. — Не задерживайся надолго.
— Не буду, — ворчу, как угрюмая маленькая девочка, которой себя ощущаю.
Вскочив, он натягивает клетчатые домашние штаны, а затем оставляет меня, отправляясь успокаивать свою экономку.
Пока принимаю душ и привожу себя в порядок, я отвлекаюсь от отчаяния, потом надеваю цветастое платье свободного кроя — вероятно, слишком короткое — и сандалии на плоской подошве. Стягиваю волосы в хвост. Я готова.
Когда я, как пугливая бродяжка, — взволнованная и нервная — захожу на кухню, Джесси отрывается от яичницы и рогалика с лососем, одаривая меня одной из предназначенных только мне улыбок. Его обнаженная грудь на мгновение отвлекает меня от смущения, и я не упускаю слегка нахмуренного взгляда, когда он замечает длину платья. Я его игнорирую.
— Вот она. Кэти, это Ава, — любовь всей моей жизни. — Он похлопывает по стулу рядом с собой, а Кэти отворачивается от холодильника, чтобы посмотреть на меня.
С пылающими щеками одариваю ее легкой извиняющейся улыбкой. И чувствую себя намного лучше, когда замечаю ее румянец. Я так беспокоилась о собственном унижении, что не подумала, насколько может смутиться она. Сажусь рядом с Джесси, и он наливает мне апельсинового сока.