Думаю, я убедил вас, дорогие читатели, в важности услышать эту крохотную оперетту XVIII века протяженностью всего 25 минут. Очень важно, если вы не владеете немецким языком, слушая эту полную остроумия «оперетту», держать перед собой русский текст. (Для первого прослушивания.) Второй раз вы будете улыбаться, как заправский немец.
На основной работе Баха в церкви Святого Фомы был большой хор, а также хор мальчиков, прекрасный орган, клавесин. И ВНОВЬ РАБОТНИК ЦЕРКВИ БАХ пишет музыку для богослужения: два величайших церковных творения – «Страсти по Матфею» и Мессу си-минор. (Протестант пишет католическую мессу, естественно, на латинском языке. Ничего не поделаешь, заказ!!!) И еще!!! 250 кантат. (Увы, не менее 50 утеряны…) Протестантизм утверждает: чем бы ты ни занимался, будь мастером своего дела. Работай. Добейся высочайшего качества. И в этом смысле Бах был величайшим и подлинным протестантом. Сторонником абсолютного качества. В церковной или светской музыке, в церкви или кофейне. Качество угодно Богу!
Протестантизм оказался прекрасным воспитателем. Самые атеистические страны мира (Швеция, Эстония, Норвегия, Дания, Финляндия) – те, где в глубине своей души жители сохранили основную идею протестантизма: будь мастером! Отсюда высочайший жизненный уровень этих стран. А основные нравственные заповеди христианства, оторвавшись от религии, сохранились в ментальности народов. Отсюда высокий уровень социальных гарантий.
Когда Бах почувствовал близость смерти, он, свободный от всех работ, и церковной, и светской, сочинил музыку не для церкви и не для светского музицирования на клавире. Осмелюсь сказать, даже не для своих слушателей. Он написал самую математически сложную музыку (ничего сложнее на Земле, пожалуй, нет) – «Искусство фуги». Наконец-то Бах написал музыку, воплотившую главную мысль о ней его любимого философа и математика Готфрида Вильгельма Лейбница. Мысль эта сопровождала Баха всю его жизнь. Она, музыка эта, – не религиозная и не светская. Она окажется близкой представителю ЛЮБОЙ конфессии, любого вероисповедания. И, конечно же, атеисту. Мысль Лейбница – одно из самых глубоких высказываний о музыке: «Музыка – скрытое арифметическое упражнение души, не умеющей себя вычислить» (другой вариант перевода – «души, которая вычисляет, сама того не зная»). Бах написал ВЫЧИСЛЕНИЕ ДУШИ. Здесь ему понадобилось и увлечение каббалой (которая была недопустима для христианского музыканта). Бах и раньше ею пользовался, но втайне, никому не рассказывая. Расшифровали музыкально-каббалистические тексты Баха только в XX веке. И то об этом говорят лишь в избранных кругах.
А в главной и величайшей своей арии (Страсти по Матфею, Erbarme dich) Бах использовал два начала – христианское и иудейское. Уже солирующая скрипка вначале играет музыку в ритме и духе Сицилианы, а затем (без пауз и пояснений) переходит на иудейские песнопения.
Подобные неожиданности можно объяснить довольно просто (правда, никто этого не объяснял и о причинах не говорил). Давайте внимательно прочитаем фрагмент из Святого Писания. Евангелие от Матфея, глава 27, 45–54.
От шестого же часа тьма была по всей земле до часа девятого; а около девятого часа возопил Иисус громким голосом: Или, Или! лама савахфани? то есть: Боже Мой, Боже Мой! для чего Ты Меня оставил?
Некоторые из стоявших там, слыша это, говорили: Илию зовет Он.
И тотчас побежал один из них, взял губку, наполнил уксусом и, наложив на трость, давал Ему пить; а другие говорили: постой, посмотрим, придет ли Илия спасти Его.
Иисус же, опять возопив громким голосом, испустил дух.
И вот, завеса в храме раздралась надвое, сверху донизу; и земля потряслась; и камни расселись; и гробы отверзлись; и многие тела усопших святых воскресли и, выйдя из гробов по воскресении Его, вошли во святый град и явились многим.
Сотник же и те, которые с ним стерегли Иисуса, видя землетрясение и все бывшее, устрашились весьма и говорили: воистину Он был Сын Божий.
Прочли? Внимательно? Тогда порассуждаем вместе с Бахом. Иисус последнюю фразу произнес не на арамейском языке, который он знал и на котором они все разговаривали друг с другом, а на языке, которого он не знал, – на иврите, языке Танаха, который христиане знают как Ветхий Завет. Как случилось, что Христос заговорил на незнакомом ему языке? Совершенно понятно! Через смерть Иисуса происходит воссоединение Сына с Отцом. А язык Отца – иврит. Никто из окружающих не понимает, что за имя, Или, в последнем крике Иисуса. «Илию зовет он», – говорят в толпе. А Или, Ала и Элоим – это одно и то же имя (очень важно знать мусульманам, что Иисус обращается к своему Отцу – Аллаху – Але!!!). Христианские священники очень легко объясняют следующее странное событие – «завеса в храме разодралась надвое – сверху донизу». Они говорят, что эта завеса отделяет внутреннее от внешнего. Но, друзья мои! Какой храм и какая завеса на Голгофе! А если понять, что Христос своей смертью основал дочернюю религию иудаизма и произнес фразу на языке иудаизма. И этим самым объединил Танах иудаизма (он же Ветхий Завет у христиан) с Новым Заветом дочерней религии. И тогда речь идет не о занавеси в храме, отделяющей внутреннее от внешнего, а о самом священном моменте иудейского богослужения, когда завеса в синагоге раскрывается «сверху донизу» и перед молящимися предстает священное для иудеев Пятикнижие Моисея – Танах (Тора). Ведь Отец Иисуса – единственный Бог иудаизма.
Вот еретик-Бах и создал двуединую музыку, чтобы показать кровное родство двух религий. Глубокое понимание этого родства и заставило Баха изучать каббалу и даже иногда пользоваться ее знаковой системой для сочинения музыки.
И еще одно очень важное добавление. Многих оно, возможно, удивит. Мой друг детства, замечательный поэт Борис Старосельский, который пишет великолепные стихи, но совершенно не интересуется славой, изданиями, почестями, сделал перевод стихотворения И.С. Баха (!!!), главным героем которого является его курительная трубка! Сам факт существования этого стиха еще больше подчеркивает бесконечную космическую многогранность его создателя. Внимательно прочитав этот стих, вы согласитесь со мной в том, что И.С. Бах ни в чем не ортодоксальный мыслитель. «Пятый евангелист господа Иисуса Христа» (так его называют многие исследователи его музыки), немецкий бюргер-шутник, невероятно требовательный Мастер, автор величайших творений от самого серьезного до самого комичного уровня, любитель пива (второе название его остроумной «Крестьянской кантаты» – «Пивная кантата», где главный герой – пиво), куритель трубки, дважды познавший великую земную любовь и воспевший Любовь небесную. Вот он, этот стих (даю его немецкий оригинал и перевод Бориса Старосельского). Те, кто хочет познакомиться с поэзией, переводами, с невероятно многогранным творчеством Бориса, наберите в браузере «Борис Старосельский / Стихи. ру». Думаю, для многих этот человек станет открытием.
Назидательные размышления курильщика табака
Из тетради И.С. Баха для Анны Магдалены
Когда беру я трубку в руки,
набью отменным табаком
и время отниму у скуки,
курю, задумавшись о том,
что, вероятно, на нее же
черты мои весьма похожи.
Я тоже вылеплен из глины,
мы с ней однажды упадем
на землю твердую и спины
сломаем хрупкие вдвоем.
Мне вместе с ней придет труба,
Нас ждет подобная судьба.
Да, трубка блещет белизною,
но ждет меня ее удел,
и спор не разрешив с судьбою,
я, умирая, стану бел,
хоть, прогорев как сухари,
мы с ней чернеем изнутри.
Она горит, владея дымом,
и он летит, как похвала,
и так же пролетает мимо,
и остается лишь зола.
Витает слава в небесах,
но тело превратится в прах.
А надоест дымить, не зная
где был толкач, то в суетне
притушишь пальцем, обжигая
его на гаснущем огне, —
так заболит потом, не рад,
но как же будет жарок Ад?
О, где б я ни был, размышляю
о том, как выбрать верный путь,
тружусь, и не понять лентяю,
в чем этой бренной жизни суть,
а если и придет тревога,
дымлю, молюсь и славлю Бога.
______________________
Sooft ich meine Tobacks-Pfeife,
Mit gutem Knaster angefüllt,
Zur Lust und Zeitvertreib ergreife,
So gibt sie mir ein Trauerbild —
Und füget diese Lehre bei,
Dass ich derselben ähnlich sei.
Die Pfeife stammt von Ton und Erde,
Auch ich bin gleichfalls draus gemacht.
Auch ich muss einst zur Erde werden —
Sie fällt und bricht, eh ihr’s gedacht,
Mir oftmals in der Hand entzwei,
Mein Schicksal ist auch einerlei.
Die Pfeife pflegt man nicht zu färben,
Sie bleibet weiß. Also der Schluss,
Dass ich auch dermaleinst im Sterben
Dem Leibe nach erblassen muss.
Im Grabe wird der Körper auch
So schwarz wie sie nach langem Brauch.
Wenn nun die Pfeife angezündet,
So sieht man, wie im Augenblick
Der Rauch in freier Luft verschwindet,
Nichts als die Asche bleibt zurück.
So wird des Menschen Ruhm verzehrt
Und dessen Leib in Staub verkehrt.
Wie oft geschieht‘s nicht bei dem Rauchen,
Dass, wenn der Stopfer nicht zur Hand,
Man pflegt den Finger zu gebrauchen.
Dann denk ich, wenn ich mich verbrannt:
O, macht die Kohle solche Pein,
Wie heiß mag erst die Hölle sein?
Ich kann bei so gestalten Sachen
Mir bei dem Toback jederzeit Erbauliche
Gedanken machen. Drum schmauch ich voll
Zufriedenheit Zu Land, zu Wasser und zu Haus