Как хорошо, что это все прошло… Как жаль, что это все прошло…
Старцев между тем проходил двор Кунсткамеры. Постоял, недовольно покрякивая, оглядел забор. Лазоревая штукатурка в цвет здания обвалилась и лежала тут же, сиротливой кучкой. С другой стороны забора она вспенилась — и тоже готова была рухнуть.
Во дворе опять был ремонт. Булыжники, привезенные по особому налогу в город еще в XVIII веке — тогда ни одна телега не могла заехать в город, не привезя определенное количество камней — теперь были вытащены из мостовой и свалены в уголочке.
— Оружие они пролетариату готовят, что ли… — недовольно пробурчал себе под нос Старцев. Дошел до скамеек, что стояли в окружении круглолицых каменных изваяний, присел и закурил.
— Не погуби, государь ты наш батюшка! — и генерал-губернатор Санкт-Петербурга, князь Меншиков, рухнул на колени, чем ни мало удивил не только присутствующих, самого царя, но и себя.
Идея ввезти в Россию коллекцию Фредерика Рюйша — знаменитого нидерландского профессора анатомии — пришла в голову русскому царю лет двадцать назад, во время первого посещения Европы.
«Для просвещения народа и избавления его от дикости», — любил говаривать Петр I.
Но все было не до того — и Северная война мешала, и корабли строить надо было. И деньги ушлый анатом заломил немалые…
Так что все подумали, что царь оставил эту идею. Купил коллекцию экзотических животных и прочей гадости у Альберта Себы, основал свой «кабинет натуралий» — и успокоился на этом. «Тот еще пройдоха, кстати, — думал Александр Данилыч. — Тоже денег заполучил ой как немало. Но его двухголовые зверьки и страшные рыбины никак не повредили столице и ее жителям».
К тому же до последних месяцев Меншикову и в голову не приходил такой поворот событий, что он, сподвижник и ставленник, скажет хоть слово против приказа своего повелителя.
А вон как получилось.
Петр поморгал, задумчиво покрутил ус и сказал вполне миролюбиво:
— Данилыч, ты белены объелся?
И оба физически почувствовали любопытство придворных. Кто наблюдал эту сцену с плохо скрываемым злорадством. Екатерина смотрела испуганно. Царевич Алексей выглядел абсолютно счастливым.
— Вон все, — негромко распорядился Петр, дождался, пока двор выйдет, и устало сказал. — Подымайся уже. Хватит юродствовать.
— Не прогневись, государь! Но ввозить в город коллекцию уродцев, из младенцев, в чучела переделанных…, — Меншиков замолчал, пытаясь не сказать слово «нельзя». Уж кто-то, а он прекрасно понимал, что за этим словом следует припадок бешенства.
— Это не чучела — а экспонаты. И коллекцию у уважаемого голландского анатома покупаю не прихоти ради, а чтоб вас, дураков диких, обучать… А ты… вместо того, чтоб помогать… — и царь как-то горестно взмахнул рукой.
— Петр Алексеевич! — замотал головой друг и сподвижник, — прикажешь первым на стену взойти, как в Нарве — пойду и не охну. Прикажешь нестись на другой конец России — без сна, без отдыха — только прикажи. Все сделаю. Себя не пожалею. Верен ведь тебе, как пес. Но умоляю — не ввози сюда коллекцию эту проклятую. Кровью ведь умоемся!
— Ты тут совсем разум потерял!
— Это ведь твой парадиз, твой рай. Твоя душа — сам говорил. Прошу тебя — не надо!
— Я всю державу выламываю, на дыбы ставлю, чтоб из дремучести вытащить. Дубиной в науку гоню. Суеверия, в коих погрязли, изничтожаю! А ты. Ох, люди, люди! — И Петр заметался по парадной зале. Потом остановился, долго всматривался в Меншикова. Тот стал мокрый как пойманная мышь под златотканым парадным камзолом.
Никогда в жизни ему не было так страшно. Ни на равелине вражеской крепости, куда он с воем ворвался один и отбивался несколько длинных-длинных минут, пока подоспели преображенцы. Ни несколько лет назад, когда он попался на краже казенных денег — и царь бесновался так, что пришла мысль — «все, точно забьет».
Но страха не было…
А вот сейчас… Под пристальным взглядом черных глаз… Меншиков склонил голову:
— Прости, государь. Я все сделаю, что ты прикажешь.
— Экспонаты в Кабинет натуралий скоро прибудут. Все разместишь.
— Слушаюсь.
— И если действительно есть какая-то опасность для жителей — предотвратишь. Ты, в конце концов, для этого в город губернаторствовать поставлен. А не для того, чтоб царю советы непрошенные давать. Или деньги казенные разворовывать…
— Петр Алексеевич! — с обидой в голосе протянул Меншиков, поняв вдруг, что гроза его опять миновала.
Когда царь и придворные покинули дворец генерал-губернатора — Петр по каким-то своим соображениям предпочитал устраивать приемы именно здесь — Меншиков кликнул денщика:
— Степаныч. Прохора позови!
— А кто это? — удивился слуга.
— О, брат! — Меншиков с наслаждением стащил с головы пышный напудренный парик и отшвырнул его сторону. — Это наш нынешний истопник, бывший каторжник. Он возьмет на себя задачи по обеспечению безопасности столицы. И отряд ему надо подобрать…
Глава 16
Упорно звонил телефон. Старцев посмотрел на номер — как кстати. На ловца и зверь бежит.
— Добрый день, мастер Лисатти.
— Добрый день, Егор Иванович, — было слышно, как улыбается маг. — Как ваша девушка?
— Спасибо, хорошо. Это действительно оказался глубокий транс.
— Хорошо, — ответил мягкий, бархатистый голос, и мастер стал прощаться.
— Я вот хотел у вас спросить… — вдруг Старцев понял, где он видел небольшие ракушки, которые сегодня бросились ему в глаза в комнате погибшей. — Ракушки, с помощью которых вы совершали ритуал… Забыл, как они называются…
— Каори. Ракушки каори.
— Точно! — неизвестно чему обрадовался Егор Иванович, — они могут лежать — просто так — на книжной полке у женщины, которая не имеет отношения к магии Вуду?
— Вряд ли. А у кого вы их видели?
— Женщина погибла. Мы были у нее дома. Там я видел ракушки, похожие на ваши.
— Егор Иванович… Я чувствую, что мы могли бы помочь друг другу, если бы поговорили об этом деле поподробнее. Вы бы согласились приехать ко мне на чай?
— Да, конечно. Только сейчас мне трудно сказать когда — дела, служба, — сами понимаете. Я вам позвоню, хорошо?
— Я буду ждать Вас.
Небольшой акцент, который был у вудуиста на первой их встрече, теперь совсем исчез… Что-то тут не так. Надо подготовиться к встрече и пробить этого старика. Хоттабыча. Старцев уже набирал номер Ирмы — как бы ему не хотелось обращаться к ней, но собрать данные на африканца дело не шуточное, и ему нужны были ее связи…
Мастер Лиссати положил мобильный в резную деревянную шкатулочку. Конечно, он был современным, образованным человеком, но все-таки у каждой вещи должно быть свое, особое место. Пусть звонки будут с хорошими вестями и от добрых людей… Сделав глоток ароматного темного отвара он открыл другую шкатулку и достал фотографию.
На ней перед зданием университета стояла тоненькая девушка, в свободном светлом плаще. Накинутый на плечи платок, кудри, слегка рыжеватые, стянуты сзади в пучок. Девушка улыбается светло и искренне, теплый ветерок играет слегка выбившейся прядью медных волос, — впереди вся жизнь, полная надежд…
Эта фотография — все, что осталось от Ати. Своего внука он отправил в далекую Россию, в надежде на то, что там он женится, обживется, и будет далеко от беды… Не получилось. Он не сберег ни сына, ни внука. Не смог. При всем своем опыте, при всей своей силе — он ничего, ничего не смог сделать…
— Немедленно уходите отсюда! — услышал Старцев, когда еще поднимался по знакомым ступеням.
Привычно раскланялся с фигурой алеутского шамана, застывшего в позе ритуального танца — он искренне считал его живым — и даже немного опасался — в чем, разумеется, никому ни за что бы не признался.
Ему показалось — или шаман на самом деле вздохнул с облегчением, когда увидел Старцева — и чуть повел глазами в сторону «Кабинета натуралий» — как любил называть свое детище Петр I.
— Немедленно уходите отсюда! — уже кричали громче и истеричнее.
Видимо, скандал в «Кабинете натуралий» разгорался не на шутку.
— Вы пьяны, — кричала молодая дама, не обращая внимания на посетителей.
«Новая формация начальства, — оценил Старцев, — кто такая, почему не знаю?»
Начальница была свежая, подтянутая, в светлом костюме с иголочки. Личико изображало брезгливую гримасу, словно она, бедная, все не могла понять, какая нелегкая занесла ее на эти галеры…
«Странно…, — оглянулся вокруг Егор Иванович, — посетители никак не реагируют на скандал. Стоят, уставившись на витрины, как завороженные. Даже дети не шушукаются, не хихикают».
— Егор Иванович! — кинулась к нему, как к спасителю, самая пожилая и уважаемая из сотрудниц, присматривающих за залами музея. — Я вам хотела звонить!
— Добрый день, Александра Ильинична. Я так смотрю, пора уже…
— Нам только собутыльника не хватало! — всплеснула руками начальница. — Давайте-ка, любезные, идите отсюда! А то я охрану вызову.
— Что-то мне все это напоминает сцену из «Бриллиантовой руки», — печально проговорил Старцев, принципиально обращаясь только к Александре Ильиничне. — Ну что же, давайте еще добавим сходства.
И он достал красную гербовую книжечку.
— Начальник Особого отдела охраны музеев при Президенте Российской Федерации. Где у вас можно поговорить спокойно?
— Егор Иванович, — шептала ему по дороге в кабинет старая и проверенная сотрудница. — Я прихожу по утрам — а формалином пахнет. И брызги на полу…
— Пить надо меньше! — отрезала начальница, которая этот нервный шепот все-таки услышала — и Александра Ильинична смущенно замолкала — такой грех за нею, действительно, водился.
— Я молюсь за упокой души этих младенцев. Я не знаю, как это делать правильно — но молюсь… — едва слышно выдохнула она на ухо Старцеву, когда они входили в кабинет.
— Проходите, присаживайтесь, — обратилась начальница к Старцеву.
— Спасибо, — широко улыбнулся Егор Иванович — но сначала усадил старейшую сотрудницу.