Хотя у крестьян и отрезали часть их прежних владений, и вообще реформа была связана с выкупом, но трудно переоценить значение этого манифеста. Российская империя наконец-то переставала быть рабовладельческой страной…
Обе столицы, как утверждали газеты, ликовали.
За пределами газетных полос ликования было меньше.
Отмена крепостного права чувствительно задела интересы рабовладельцев. Как справедливо отметил в своем докладе за 1962 год шеф жандармов и начальник III отделения Собственной Его Величества канцелярии генерал-адьютант Василий Андреевич Долгоруков, «помещики к устройству своего хозяйства на новых основаниях не подготовились и… не имея капиталов, претерпевают чувствительные лишения».
Тем не менее помещики как бы молчали.
«Неудовольствие дворян не произвело еще в большинстве сословия явных помыслов о каком-либо перевороте, — сообщал все в том же докладе императору В.А. Долгоруков. — Отдельные личности первенствующие в разряде дворянских либералов выступили однако ж, из сельского их уединения на политическое поприще, распространяя печатным и изустным словом мысли свои о свободе гораздо далее намерений самого правительства… Нет сомнения, что этот класс людей в России действует под влиянием заграничной русской революционной пропаганды посредством главных ее органов, но вместе с тем и по вдохновению либеральномятежной эпохи в прочих европейских государствах».
Наблюдение это — не чета водевильным умозаключениям Бенкендорфа. Точно отмечено тут, как рабовладельческая оппозиция государю начинает выступать под псевдонимами русской, красной, социальной республики.
Сразу же после обнародования Манифеста об отмене крепостного права в Петербурге стали распространять прокламации, в которых население призывалось к бунту и насилию по отношению к императору. Любопытно, что экземпляры этих воззваний были обнаружены и в Зимнем дворце.
«В городе разбрасывают новые произведения прессы «Молодая Россия», — записал в своем дневнике в мае 1862 года министр внутренних дел П.А. Валуев. — В ней прямое воззвание к цареубийству, к убиению всех членов царского дома и всех их приверженцев, провозглашение самых крайних социалистических начал и предвещание «Русской, красной, социальной республики».
Как известно, в 60-е годы сложилось два центра радикального направления. Один — вокруг редакции «Колокола», издаваемого А.И. Герценом в Лондоне. Второй — возник в России вокруг редакции журнала «Современник». Его идеологом стал Н.Г. Чернышевский.
Такие «левые» радикалы 60-х годов, как Н.А. и А.А. Серно-Соловьевичи, Г.Е. Благосветлов, Н.И. Утин, обрабатываемые идеологически и организационно из этих центров, начали создаватъ тайные организации. В прокламациях «Барским крестьянам от их доброжелателей поклон», «К молодому поколению», «Молодая Россия», «Что нужно делать войску?» они обосновывали необходимость ликвидации самодержавия и демократического преобразования России.
Интересно, что к подпольной «Земле и воле» (первая редакция) примкнула и военно-революционная организация, созданная в Царстве Польском.
Угрозы не остановили царя-освободителя.
Говорят, что больше всего в редкие минуты свободного отдыха будущий император любил выстраивать карточные домики. Этаж за этажом возводил гигантские сооружения, разваливающиеся от малейшего неверного движения… У Александра эти домики не разваливались. Изобретательность и осторожность, проявляемые им, кажется, не знали границ.
Точно так же, как и в его государственной деятельности…
Этаж за этажом возводит император Александр II здание своих реформ, и постройка эта тоже, кажется, могла развалиться при малейшей ошибке, как карточный домик, пока не обрела плоть, не материализовалась на гигантских пространствах России.
17 апреля 1863 года. Отменены жестокие телесные наказания (плети, кошки, шпицрутены, клейма).
1 января 1864 года. Земская реформа. Вводятся земские учреждения самоуправления в уездах и выборные — губерниях.
20 ноября 1864 года. Судебная реформа. Вводится независимый суд. Мировые судьи выбирались уездными земскими собраниями и городскими судами, но утверждались Сенатом; судьбы же высших судебных инстанций решал министр юстиции. Оплата судей была чрезвычайно высокой — от 2,2 до 9 тысяч рублей в год.
Больше судьи получали тогда только в Англии. Следствие было отделено от полиции.
В том же духе проводилась и университетская реформа. Возросла автономия, административная и хозяйственная самостоятельность университетов. Студенты и преподаватели получили право самостоятельно решать научные проблемы, объединяться в кружки и ассоциации; были отменены вступительные экзамены, но несколько повышена плата за обучение, стали обязательными занятия по богословию; были увеличены права министров и попечителей вмешиваться в университетскую жизнь.
6 апреля 1865 года. Реформа печати. Старая цензура, проверявшая все тексты до напечатания, облегчена. Цензоры читают перед выходом только массовые издания; значительная же часть книг и периодических изданий подвергается цензуре лишь после выхода.
А в ответ?
В ответ на эти реформы происходит нечто невероятное, до сих пор небывалое — 4 апреля 1866 года у Летнего сада, во время прогулки Александра И, прогремел выстрел Д.В. Каракозова.
Однако стоявший неподалеку костромской крестьянин Осип Комиссаров успел ударить террориста по руке, и пуля пролетела мимо царя.
Чрезвычайно символичен тут уже сам расклад…
Неудавшийся цареубийца Дмитрий Васильевич Комиссаров был дворянином, а спаситель царя, Осип Комиссаров — крестьянином.
Вырвав террориста из рук разъяренной толпы, полицейские доставили его в Третье отделение.
На вопросы он отвечать отказался, но при личном досмотре у него были отобраны: «1) фунт пороха и пять пуль; 2) стеклянный пузырёк с синильной кислотой, порошок в два грана стрихнина и восемь порошков морфия; 3) две прокламации «Друзьям рабочим»;
4) письмо к неизвестному Николаю Андреевичу» — и установить личность террориста оказалось несложно.
Более того, выяснилось, что Д.В. Каракозов входит в подпольный кружок своего двоюродного брата Николая Андреевича Ишутина.
Ишутинцы активно боролись с царской властью, в частности, помогали польским сепаратистам организовывать выезд за границу бежавшего из московской пересыльной тюрьмы Ярослава Домбровского, а также организовывали кружки, устраивали школы, в которые набирали детей бедняков, чтобы вырастить из них пехоту предстоящей революции.
— Мы сделаем из этих малышей революционеров! — открыто заявлял Николай Андреевич…
К началу 1866 года он уже создал руководящий центр «Организация» и тайный отдел под названием «Ад», который должен был осуществлять надзор над членами «Организации» и подготовку терактов.
Название было выбрано Н.А. Ишутиным не случайно.
Без сил ада, по его представлению, невозможно было установить справедливость в России.
«Член «Ада», — писал он, — должен жить под чужим именем и бросить семейные связи; не должен жениться, бросить прежних друзей и вообще вести жизнь только для одной исключительной цели. Эта цель — бесконечная любовь и преданность родине и её благо, для нее он должен потерять свои личные наслаждения и взамен получить и средоточить в себе ненависть и злобу ко злу и жить и наслаждаться этой стороной жизни».
Дмитрия Васильевича Каракозова после выстрела в царя-освободителя казнили, а создателя «Ада» только подержали на помосте под виселицей. В последний момент смертную казнь Николаю Андреевичу Ишутину заменили бессрочной каторгой.
До мая 1868 года Ишутин находился в одиночной камере Шлиссельбургской крепости в Секретном доме, получив прекрасную возможность среди шлиссельбургских камней «средоточить в себе ненависть и злобу ко злу и жить и наслаждаться этой стороной жизни».
Упоминавшийся нами Бронислав Шварце, который сидел в Секретном доме одновременно с Ишутиным, подробно описал в своей книге, как выглядели тогда здешние камеры.
«Мрачен был вид моего нового жилища. Двор представлял собою четырехугольник, шириною шагов в 100, с гранитными стенами и такими же башнями. В каждую башню вели железные двери; узкие окна освещали, по всей вероятности, казематы, а может быть и лестницу. Потрескавшиеся от северных морозов гранитные камни были шершавы, точно покрытые лишаями, а высокие стены бросали на узкий двор огромную тень. Низкий одноэтажный флигель перегораживал замкнутое пространство надвое и неприятно резал глаза той казенной грязно-желтой краской, которой отличаются русские остроги, казармы и больницы; его окна, с толстыми железными решетками, были довольно велики, но почти все заслонены остроумными «щитами», допускавшими свет только сверху, и не позволявшими несчастному узнику видеть то, что происходило на дворе.
Вершина кровли доходила почти до уровня окружавших замок стен, а громадный чердак сквозился маленькими полукруглыми оконцами; там и сям торчали белые трубы…
Все это, и серые гранитные стены, и желтый флигель, и почерневшие кордегардии, и полосатые будки, и деревянный барьер, тянувшийся перед всеми постройками, и какая-то полуразрушенная конура в углу двора, рядом с железной дверью, было серо, угрюмо, жестко и мертво…
Мы тотчас же вошли в желтое здание, а снова мои оковы загремели по каменным плитам коридора, мимо какой-то отворенной комнаты кухни, как я узнал позже. Еще минута, и с треском открылась темно-зеленая дверь, с маленьким оконцем, тщательно закрытым кожаной занумерованной заслонкой, и смотритель объявил мне, что я нахожусь у цели своего путешествия…
Три шага в ширину, шесть в длину, или, говоря точнее, одна сажень и две, таковы были размеры «третьего номера». Белые стены, с темной широкой полосой внизу, подпирали белый же потолок, хорошо еще, что не своды; в конце, на значительной высоте, находилось окно, зарешеченное изнутри дюймовыми железными полосами, между которыми, однако, легко могла бы пролезть гол