Почему он не пожелал придать государственного статуса чудесному обретению Казанской иконы Божией Матери в Шлиссельбурге?
Может быть, ему не хотелось начинать историю новой столицы с напоминания о смуте, в которой его прадед, возведенный в митрополиты Лжедмитрием I, а в патриархи — Лжедмитрием II, играл не самую героическую роль? Или ему важно было показать, что приневские земли он не освобождает, а завоевывает для России впервые?
Разница незначительная, если оценивать результаты военной компании, но чрезвычайно существенная, если задуматься о духовном смысле войны, которая велась тогда на берегах Невы.
Говорят, что Петр I прорубил окно в Европу…
На самом деле окно в Европу здесь было всегда, и требовалось только отодрать старые шведские доски, которыми это окно пытались заколотить.
Но Петр всё делал сам, и даже когда он действовал в русле, определенном всем ходом русской истории, он действовал, будто никакой истории не было до него и вся она — это беда всех наших реформаторов! — только при нем и начиналась…
Как бы то ни было, но Петр не придал государственного статуса чудесному обретению иконы Казанской Божией Матери в Шлиссельбурге.
Шлиссельбургский образ, почти целое столетие прождавший за кирпичной кладкой человека, который освободит здешнюю землю от неприятеля и вернет икону России, так и остался за стенами крепости.
«Впереди стояли белые стены и белые башни из известняка. Вверху на высоком шпице блестел золотой ключ, — писала Вера Николаевна Фигнер, вспоминая о начале своего заключения. — Сомненья не было — то был Шлиссельбург. И вознесенный к небу ключ, словно эмблема, говорил, что выхода не будет. Двуглавый орел распустил крылья, осеняя вход в крепость, а выветрившаяся надпись гласила: «Государева»»…
Многим, многим бросался в глаза этот вознесенный к небу ключ.
Скрежет его был особенно явственным в те годы, и, вслушиваясь в него, невольно задумываешься, что хотя и можно по дням, а иногда и часам проследить, как развивались события, но все равно невозможно постигнуть, как интернационалистский, порою плохо говорящий по-русски сброд, со всех сторон хлынувший после Февральской революции в Россию, сумел захватить в нашей стране беспредельную власть и погнать на уничтожение русский народ.
И так получается, что все это произошло в стране, когда из нее была вынесена едва ли не самая главная для ее исторической судьбы икона.
Одно из самых бессмысленных и жестоких преступлений 1905 года совершил эсер Иван Платонович Каляев. Сын полячки и околоточного надзирателя, внук крепостного мужика, он уже к 25 годам сумел уверовать в террор сильнее — это его собственные слова! — чем во все парламенты мира.
Иван Каляев бросил в Кремле бомбу, которая на части разорвала генерал-губернатора Москвы, великого князя Сергея Александровича.
Он написал потом, что «дело 4-го февраля» он исполнил «с истинно религиозной преданностью».
Религией его был социализм.
Существует трогательная история о посещении убийцы великой княгиней Елизаветой Федоровной, вдовой Сергея Александровича.
Совсем иначе описывал эту историю сам Каляев.
«Мы смотрели друг на друга, не скрою, с некоторым мистическим чувством, как двое смертных, которые остались в живых. Я — случайно, она — по воле организации, по моей воле, так как организация и я обдуманно стремились избежать лишнего кровопролития. И я, глядя на великую княгиню, не мог не видеть на ее лице благодарности, если не мне, то, во всяком случае, судьбе за то, что она не погибла.
— Я прошу вас, возьмите от меня на память иконку. Я буду молиться за вас.
И я взял иконку.
Это было для меня символом признания с ее стороны моей победы, символом ее благодарности судьбе за сохранение ее жизни и покаяния ее совести за преступления великого князя.
— Моя совесть чиста, — повторил я, — мне очень больно, что я причинил вам горе, но я действовал сознательно, и если бы у меня была тысяча жизней, я отдал бы всю тысячу, а не только одну».
Более всего поражает тут, что Каляев даже не понял, что будущая святая преподобномученица Елизавета Федоровна не отблагодарить пыталась, а пробудить от летаргического сна душу убийцы.
Еще Каляев говорил перед смертью о своей восторженной любви к народу… Правда, он так и не уточнил: к какому именно.
Его приговорили к смертной казни, и 9 мая привезли в Шлиссельбург.
10 мая в два часа утра Ивана Каляева повесили на крепостном дворе, за зданием манежа, недалеко от крепостной стены, обращенной к левому берегу Невы.
Среди загадок и мифов Шлиссельбурга это не самая большая загадка, но весьма характерная.
В начале XX века в Ростове-на-Дону вышла брошюрка Александра Степановича Пругавина «Прошлое и настоящее Шлиссельбургской крепости».
«Июль месяц 1880-го года мне пришлось прожить в деревне Дубровке, на Неве, около Ладожского озера, — «вроде как на даче», по словам моего хозяина.
Как-то раз вечерком заходит ко мне этот хозяин и спрашивает, не поеду ли я в «Шлюсин»?
Шлюсином народ величает здесь уездный город Шлиссельбург.
— Там завтра (разговор происходил 7 июля) престольный праздник Казанской Божией Матери… Явленная икона… Народу что на этот праздник собирается — страсть! со всех мест. Пароходы только лишь успевают перевозить… Икона чудотворная, многим, говорят, помогает… И явилась-то она, спервоначалу в крепости, а уж опосля ее, значит, в город перенесли. Одначе этот день и поныне в крепости соблюдают. Невольников выпущают во двор и ходят они по двору на воле целый день… Крепость — и ту на этот день отворяют и всех, кто, значит, только пожелает — всех туда пущают. Такое уже разрешение стало быть — что хошь смотри».
Герою очерка захотелось побывать в знаменитой тюрьме, и он отправился в путь.
«Катер подъезжает к пристани. Мы выходим на крохотный клочок берега, примыкающий к крепостной стене. Почти в самой средине стены высится широкая, массивная башня, называемая «государевой». Через эту башню идет ход в крепость; день и ночь ход этот оберегается крепким караулом. Нас пропускают, однако, без всяких процедур и затруднений.
Направо и налево от входа, вдоль крепостных стен, расположены помещения для арестантов и конвоя; тут же помещаются различные мастерские. Крепостной двор представляет собою маленькую площадку, стиснутую со всех сторон угрюмыми тюремными стенами. На этой площадке расположены: церковь, дом коменданта крепости, разные службы и другие постройки, в которых помещаются офицеры, доктор, священник и т. д. Зелень газонов и небольшие группы деревьев, расположенные между постройками, не в состоянии смягчить тяжелого впечатления, навеваемого общим видом тюремных стен и башен.
Все, приехавшие на катере, направились в церковь. Но оказалось, что мы опоздали: обедня уже окончилась, и священник вместе с явленной иконой уехал в город для участия в крестном ходе. Нас встретил лишь один церковный сторож»…
Дальше идет рассказ о том, как герой осматривает тюремные помещения и слушает рассказы тюремщиков-экскурсоводов.
В книге этой — явная неувязка с датами.
Шлиссельбургскую тюрьму освободили только в 1905 году, когда вышли на волю заключенные, проведшие в Шлиссельбургской крепости более двух десятилетий.
Покидая тюрьму, они оставили мелом свои автографы на грифельной доске:
«ШЛИССЕЛЬБУРГ
28 октября, 1905 год
1885 Петро Антонов 1 мая
1880 Михаил Попов 22 февр.
1881 Николай Морозов 28 янв.
1884 Герман Лопатин
1881 Янв. Сергей Иванов
1887 3 мар. Михаил Новорусский
17 марта 1881. Михаил Фроленко
Иосиф Лукашевич. Март 1887».
Перерыв, когда, действительно, можно было попасть в крепость на экскурсию, был недолгим, уже в 1907 году в Шлиссельбурге началось создание новой каторжной тюрьмы.
Первым делом перестроили старую солдатскую казарму 1728 года.
В надстроенном третьем этаже разместили тюремную больницу, а на первом и втором этажах — восемь общих тюремных камер с железной решеткой от пола до потолка. Так возник первый тюремный корпус, который заключенные называли «зверинцем».
Возле Государевой башни разместились изолятор для психически больных и церковь.
В 1907–1908 годах перестроили Старую тюрьму — второй тюремный корпус, прозванный заключенными «Сахалином».
В 1911 году закончилось строительство нового самого большого четвертого корпуса, и теперь в Шлиссельбурге могло одновременно содержаться около тысячи заключенных.
Так что, возвращаясь к очерку А.С. Пругавина, скажем, что не очень-то и понятно, когда это в Шлиссельбурге «двери отворяли и всех, кто, значит, только пожелает — всех туда пущали».
Но это и не важно.
Для нас существенней свидетельство А.С. Пругавина, что в начале XX века чудотворный образ находился в Шлиссельбурге…
Шлиссельбургский образ Казанской иконы Божией Матери находился в крепости и тогда, когда привезли в Шлиссельбург нового вечника Варфоломея Стояна (Чайкина).
После приговора суда в Казани Стоян отбывал наказание в Мариупольской тюрьме, но вскоре бежал оттуда «посредством подкопа». Считается, что он принимал участие и в революционной смуте, укрывая бунтовщиков и добывая вместе с ними преступным путем денежные средства.
После завершения смуты 1905 года Варфоломей Стоян был схвачен при подстроенном полицией фиктивном ограблении ювелирного магазина в Ярославле. Его снова судили, и теперь он был приговорен к пожизненной каторге и помещен в Шлиссельбургскую тюрьму.
Столь близкое соседство Шлиссельбургского чудотворного списка Казанской иконы Божией Матери и человека, уничтожившего чудотворный первообраз Казанской иконы, создавало столь сильное напряжение, что оно неизбежно должно было как-то проявиться.
К сожалению, мы не так уж и много знаем, как проходило заключение Варфоломея Стояна в Шлиссельбургской крепости, хотя его и допрашивал здесь в 1912 году жандармский подполковник Михаил Васильевич Прогнаевский.